Ключевым дипломатическим событием года стал резкий разворот американской внешней политики после прихода в Белый дом Дональда Трампа.
С первых месяцев президентства Трамп придал американской политике откровенно транзакционный характер. В его логике внешняя политика и международные отношения сводятся к сделкам — разовым, ситуативным, рассчитанным на быстрый медийный эффект. Стратегические последствия таких шагов либо не просчитываются, либо игнорируются.
Ярким проявлением этого подхода стала тарифная политика Трампа. Пошлины вводились хаотично и непредсказуемо, зачастую без внятной логики и без связи с долгосрочными целями. Под удар попадали не только соперники США, но и их давние партнеры и союзники — страны Европейского Союза, Канада, Япония, Южная Корея, Швейцария; даже необитаемые острова, населённые исключительно пингвинами, что стало почти карикатурным символом управленческого хаоса.
США начали восприниматься не как предсказуемый центр мировой экономической системы, а как источник постоянного риска.
Трамп начал свое второе президентство с плохо завуалированных претензий на Гренландию. В течение года эти претензии то утихали, то снова выходили на первый план. В декабре он назначил специального представителя по Гренландии, который в свою очередь бодро отрапортовал, что видит свою роль в том, чтобы Гренландия стала частью США.
Это произвело в Европе эффект разорвавшейся бомбы. Европейцы, многие десятилетия уютно дремавшие за пазухой у «старшего брата», внезапно обнаружили, что брат-то уже не очень и брат.
НАТО, безопасность и гарантии
Особенно разрушительным оказался эффект этой политики для НАТО и всей архитектуры европейской безопасности. Сомнения в надежности американских гарантий существовали и прежде, особенно после начала войны в Украине и осторожной линии администрации Байдена, избегавшей прямого ответа на российский ядерный шантаж. Однако при Трампе эти сомнения перестали быть предметом экспертных дискуссий и превратились в политическую реальность.
Пятая статья НАТО формально остается в силе, но фактически утрачивает прежнюю безусловность. Постоянные рассуждения Трампа о «справедливом распределении расходов», о том, кого США готовы защищать, а кого — нет, подрывают главный сдерживающий механизм альянса: уверенность потенциального агрессора в автоматичности ответа.
Ключевая проблема заключается в том, что ядерный шантаж начинает рассматриваться не как повод для усиления гарантий безопасности, а как аргумент в пользу отступления. Если США не готовы рисковать прямой конфронтацией с ядерной Россией ради защиты своих интересов от агрессивного ревизионизма, то готовность сделать это ради стран восточного фланга НАТО — Эстонии, Латвии, Литвы или Польши — объективно ставится под сомнение. Тем самым коллективная оборона превращается в предмет политического торга.
Корень кризиса НАТО при Трампе во многом связан с непониманием новой администрацией самой природы союзов. Союзы — это не сделки и не обмен услугами. Они держатся на обязательствах, доверии и готовности нести издержки сегодня ради стратегической устойчивости завтра. Сделки не создают союзов и не нуждаются в них.
Той же логике подчинен демонтаж американской мягкой силы, включая разрушение USAID и сворачивание программ внешней помощи. Это следствие неспособности мыслить вдолгую. Мягкая сила не дает мгновенной отдачи, но именно она десятилетиями формировала инфраструктуру союзов и влияния США. Отказываясь от нее, администрация Трампа демонтирует основу американского лидерства и ослабляет позиции США в целом.
Отдельного упоминания заслуживает опубликованная в конце года Стратегия национальной безопасности США, которая должна была бы зафиксировать новый внешнеполитический курс администрации Трампа. Однако сам документ стал еще одним подтверждением концептуальной пустоты американской политики. Стратегия носит декларативный и противоречивый характер: главным источником угроз в ней фактически объявляется «либеральная Европа», тогда как Россия, Китай и другие ревизионистские державы упоминаются в одном ряду, без ясной иерархии и без понимания характера вызова. В документе отсутствует внятное представление о целях, союзах и инструментах их достижения. Он не предлагает стратегии сдерживания, не формулирует обязательств перед союзниками и не объясняет, каким образом США собираются защищать собственные интересы в мире, который они сами ускоренно дестабилизируют. По сути, Стратегия национальной безопасности стала не стратегическим документом, а политической декларацией, отражающей внутренние страхи, идеологические фобии и краткосрочные импульсы администрации, неспособной мыслить в категориях долгой игры.
Политика США в отношении России и войны в Украине: хаос вместо стратегии
Американская политика в отношении России и войны в Украине в 2025 году стала концентрированным выражением общего кризиса стратегического мышления в Вашингтоне. Вместо четко сформулированных целей и иерархии приоритетов США продемонстрировали набор разрозненных инициатив, часто противоречащих друг другу и подрывающих собственную же логику.
Трамп не считает Россию системным противником США. Он игнорирует саму природу российского ревизионизма, направленного на сокращение американского присутствия в мире и подрыв существующего миропорядка. Более того, он не видит принципиальной проблемы в самой идее раздела мира на сферы влияния, полагая, что даже за пределами американской сферы США смогут сохранять свободу рук и экономическое присутствие.
Это предположение неверно. В российской или китайской сфере влияния американский бизнес может присутствовать, но не будет иметь ни преференций, ни политической защиты, ни институционального прикрытия. Он становится частным игроком без опоры на государство, что делает его менее конкурентоспособным и прибыльным.
Формальным стартом дипломатического трека встреча госсекретаря США Марко Рубио и министра иностранных дел России Сергея Лаврова в Эр-Рияде в феврале 2025 года Стороны договорились начать шаги по сближению, по восстановлению дипломатических отношений в полном объеме и т. п.
Параллельно с официальной линией Госдепартамента Дональд Трамп, очевидно не очень довольный неспешной и аккуратной линией Рубио, задействовал своего друга и бизнес-партнера с нулевым дипломатическим опытом Стива Уиткоффа в качестве личного переговорщика. Его роль стала источником постоянного внутреннего самоподрыва американской политики. Неформальные контакты Уиткоффа с российской стороной, в том числе с главой Российского фонда прямых инвестиций Кириллом Дмитриевым, фактически сформировали альтернативный канал общения, не согласованный с Госдепартаментом. Американская позиция в отношении России оказалась раздвоенной: более взвешенная линия Рубио сосуществовала с персоналистским и сугубо сделочным подходом Уиткоффа.
Кульминацией дипломатии Трампа стал саммит США и России в Анкоридже. Встреча Дональда Трампа и Владимира Путина прошла без четко зафиксированной повестки и без итоговых документов. Саммит не привёл ни к прекращению огня, ни к обозначению параметров урегулирования, но дал важный дипломатический эффект — Россия получила время и пространство для маневра, а также подтверждение готовности американского президента к личным переговорам без предварительных условий.
Осенью обсуждалась возможность нового саммита — в Будапеште. На этом этапе Марко Рубио занял жесткую позицию, настояв, что встреча на высшем уровне невозможна без предварительного прогресса и согласованных параметров договоренностей. Эта линия отражала классическое дипломатическое понимание: саммиты не создают прогресс, они его фиксируют.
Однако именно в этот момент логика Госдепартамента была подорвана действиями Уиткоффа. Его контакты с Дмитриевым привели к появлению так называемого «мирного плана» из 28 пунктов, который не был результатом институционального процесса и не прошел полноценного обсуждения внутри американской администрации. Дональд Трамп одобрил этот документ, не вникая в его содержание, тем самым перечеркнув аргументацию Госдепартамента об отсутствии прогресса и невозможности саммита (которую раньше сам и поддержал).
Позднее план был переработан украинцами и европейцами и сокращён примерно до 20 пунктов, однако это не изменило сути происходящего. Американская политика выглядела как последовательность взаимоисключающих сигналов: отказ от саммита из-за отсутствия прогресса и одновременное одобрение документа, который этот прогресс якобы должен был заменить. Дополнительную путаницу усиливали решения о введении ограничительных санкций против «Роснефти» и «Лукойла», впрочем, почти сразу же сопровождавшиеся разнообразными изъятиями и исключениями, которые соседствовали с рассуждениями о возможных «мегапроектах» и экономическом сотрудничестве с Россией.
США не только не приблизились к завершению войны, но и подорвали собственную переговорную позицию. Отсутствие стратегического стержня, конкуренция внутренних каналов и персоналистский стиль принятия решений превратили американскую политику в фактор нестабильности, которым Россия научилась эффективно пользоваться. Вместо давления на Москву Вашингтон чаще создавал условия, при которых Кремль мог выигрывать время, навязывать собственную интерпретацию происходящего и перекладывать ответственность за продолжение войны на Украину.
Европа: зависимость вместо субъектности
Реакция Европы на происходящее стала еще одним ожидаемо разочаровывающим итогом года. Вместо того чтобы выстраивать собственную линию, европейские лидеры в течение года регулярно летали в Вашингтон, пытаясь лично убедить Трампа не идти на односторонние договоренности с Москвой и не «сдавать» Украину. Сам по себе этот дипломатический туризм стал наглядным признаком зависимости и отсутствия самостоятельности.
Факт того, что судьба крупнейшей войны на континенте и параметры европейской безопасности обсуждались в формате индивидуальных визитов и личных уговоров американского президента, показал, что Европа не выступает как единый стратегический актор, а действует как совокупность просителей.
Особенно показательно, что Европа всерьёз занялась выработкой собственного мирного «плана» лишь после того, как США выкатили инициативу из 28 пунктов. За почти четыре года полномасштабной войны европейцы так и не сформулировали согласованного видения ее окончания и приемлемого поствоенного устройства Европы, рассчитывая, что кто-то сделает это за них.
Еще более показателен отказ Европейского Союза от конфискации замороженных российских активов, которые могли бы стать реальным инструментом давления на Россию и поддержки Украины. Это продемонстрировало разрыв между громкой риторикой и готовностью к политически затратным решениям. Личное спокойствие премьера Бельгии оказалось дороже европейской безопасности.
Российская дипломатия: имитация переговоров и стратегическая контригра
Российская дипломатия в 2025 году была направлена не на поиск компромисса или завершение войны, а на имитацию переговорного процесса как инструмента продолжения войны и политической манипуляции. Её ключевой задачей стало создание видимости миротворчества при одновременном сохранении свободы военных действий и перекладывании ответственности за отсутствие мира на жертву агрессии — Украину — и её европейских союзников.
Кремль последовательно использовал слабости западной политики, прежде всего недальновидность и персоналистский стиль Дональда Трампа. Для Москвы Трамп представлял удобную цель: политика, ориентированного не на стратегический результат, а на личный имидж, быстрый эффект и символическое признание в роли «миротворца». Российская линия была выстроена так, чтобы подыгрывать этим ожиданиям, создавая иллюзию готовности к диалогу, не меняя при этом ни одной из исходных целей войны.
Центральным элементом этой стратегии стало стремление выставить Украину и Европу в роли сил, мешающих Трампу «договориться» и получить желаемый политический трофей. Любые возражения Киева или европейских столиц против односторонних и заведомо неприемлемых требований и условий Кремль интерпретировал как саботаж мирных усилий США, тем самым переворачивая реальность и перекладывая ответственность за продолжение войны с агрессора на его жертву.
Показательной стала контригра Кремля в мае 2025 года вокруг идеи всеобъемлющего перемирия сроком на 30 дней. После того как Украина и европейские страны выдвинули требование перемирия, сопровождая его угрозами последствий в случае отказа, Владимир Путин сделал ход конем, неожиданно для всех предложив «возобновить» переговоры в Стамбуле. Любому адекватному наблюдателю было очевидно, что это предложение не имело целью прекращение огня. Его задача заключалась в том, чтобы не выглядеть стороной, открыто отвергающей мир, выиграть время и продолжить военные действия под прикрытием разговоров о переговорах.
Реакция Европы лишь подчеркнула эффективность этой уловки. Вместо того чтобы настаивать на перемирии как предварительном условии любых переговоров, европейские лидеры немедленно ухватились за московскую инициативу. Тем самым они фактически дезавуировали собственную позицию. Для них предложение Путина стало удобным спасением: оно позволило отказаться от обещанных «тяжелых последствий» для России, которые, очевидно, существовали только на словах.
Аналогичную роль сыграла и история с так называемым «планом Уиткоффа–Дмитриева». Вбросив американцам некоторые идеи относительно гипотетического «мирного соглашения», Москва затем устранилась, уступив место громкой западной дипломатической возне: Украина, США и Европа обсуждали между собой гипотетический «мирный процесс», не имея ни согласия России, ни инструментов давления на неё. Тем самым Запад сам поставил Москву в позицию придирчивой невесты, которой предлагается выбрать, что её устраивает, а что — нет, без каких-либо последствий в случае отказа.
Эта схема была для Кремля максимально комфортной. Россия не брала на себя обязательств, не прекращала военные действия и даже не имитировала участие в процессе.
Показательно, что за всей этой дипломатической суетой не последовало никаких серьезных попыток принуждения Москвы к изменению поведения. Кроме невнятных санкционных сигналов в отношении отдельных компаний, включая «Лукойл» и «Роснефть», разговор о системном усилении давления фактически не велся.
Российская дипломатия в 2025 году стала продолжением войны иными средствами. Переговоры использовались не как путь к миру, а как дымовая завеса, позволяющая выигрывать время, снижать внешнее давление и формировать нарратив, в котором агрессор изображает себя миротворцем, а жертва агрессии — главным препятствием на пути к миру.
На фоне низкого профессионального уровня западной дипломатии — американцы думают только о пиаре, а европейцы привыкли к постоянным переговорам ради переговоров, позабыв, что переговоры ведутся ради конкретного осязаемого результата — российская внешнеполитическая активность выглядит весьма презентабельной и эффективной. Москва продолжает добиваться поставленной перед собой цели — военного поражения Украины и признания этого факта «коллективным Западом» во главе с США, что должно быть отражено в некоем всеобъемлющем договоре о разделе сфер влияния в Европе между Россией и США по образцу «гарантий безопасности» 2021 года. Западная же дипломатия почему-то игнорирует эту задачу Путина, стараясь уговорить его вести диалог с Украиной напрямую, хотя для российского диктатора Киев — всего лишь прокси злокозненного Запада: дескать, разговаривать надо с хозяином, а не слугой.
Глобальный юг
Одним из ключевых дипломатических итогов года стало окончательное размывание западной претензии на универсальность. Вопреки западной риторике об «изоляции» России, Москва достаточно эффективно встраивается в более фрагментированный мировой порядок, в котором страны глобального юга всё меньше ориентируются на Запад как на безусловный центр силы и норм.
Россия последовательно эксплуатировала усталость значительной части незападного мира от западного морализаторства, санкционного давления и двойных стандартов. Для многих государств Азии, Африки и Латинской Америки война в Украине воспринимается не как экзистенциальный конфликт за мировое устройство, а как ещё один региональный кризис, в котором Запад требует солидарности, не предлагая взамен ни экономических выгод, ни реальной безопасности. Российская же риторика о «многополярности» и суверенном праве государств действовать исходя из собственных интересов находит благодатную почву.
Отношения России с Китаем в этом контексте выступают системообразующим фактором. Пекин не оформляет союзнические обязательства, но последовательно обеспечивает Москве политическое прикрытие и экономическое взаимодействие, позволяющее смягчать эффект западных санкций. Китайская позиция носит подчёркнуто прагматичный характер: российско-западный конфликт рассматривается как инструмент ослабления США и ускорения демонтажа прежнего мирового порядка.
Не менее важным элементом стала Индия, которая, вопреки ожиданиям Вашингтона, отказалась взять под козырек и следовать в фарватере волюнтаристской тарифной политики Трампа. Американцы, сведя отношения с Нью-Дели к набору сделочных требований и торгового давления, сама подтолкнула Индию к укреплению многовекторной политики. И Индия сохранила тесное экономическое и энергетическое сотрудничество с Россией, одновременно дистанцируясь от американских инициатив. Это стало одним из самых показательных примеров того, как транзакционный подход США разрушает потенциальные стратегические партнёрства.
Американский гегемонизм в Западном полушарии
Проведенный спецназом США захват президента Венесуэлы Николаса Мадуро 3 января 2026 года стал квинтэссенцией подхода Трампа к внешней политике США, которая выражается в стремлении администрации Трампа к установлению американской гегемонии в Западном полушарии — в полном соответствии с обновленной доктриной Монро, как ее понимают сегодня в Вашингтоне. Операция подается как практическая реализация права США «наводить порядок» в «своем» регионе и устранять источники угрозы или нестабильности по собственному усмотрению.
С военной точки зрения акция выглядела высококлассно: быстро, точечно, с очевидной демонстрацией возможностей. Именно политическая сторона оставляет больше всего вопросов. Главный из них — насколько операция была встроена в заранее продуманную стратегию и что именно Вашингтон намеревался извлечь из нее в дипломатическом смысле.
По косвенным признакам создается впечатление, что команда Трампа решает возникающие проблемы на ходу: сначала — эффектное силовое действие, затем — заявления об управлении страной в переходный период, потом выясняется, что Группа по управлению Венесуэлой только создается. Это типичная логика транзакционной внешней политики: первичен ударный жест (желательно медийный), вторичны — институциональные и стратегические издержки.
Политически этот шаг также демонстрирует приверженность Трампа идее раздела мира на сферы влияния. По сути, Вашингтон показал: в «своей» сфере США действуют как суверенный арбитр, допускающий силовые решения по собственному усмотрению — ровно та логика, которую продвигает Владимир Путин применительно к постсоветскому пространству и Восточной Европе. Тем самым США де-факто легитимируют принцип, который подрывает универсализм западной позиции и делает её уязвимой: если Америка открыто действует в категории сфер влияния, то на каком основании она отказывает России или Китаю в аналогичном праве?
Эффект для евроатлантического единства здесь потенциально разрушителен. Европейским союзникам трудно одновременно поддерживать США как лидера «мира правил» и объяснять собственным обществам, почему силовое перераспределение суверенитета или насильственное устранение нежелательных режимов допустимо «у нас», но недопустимо «у них». Такая двойственность неизбежно усиливает скепсис внутри Европы, обостряет разломы между «атлантистами» и сторонниками автономии и в конечном счете работает на стратегический интерес Москвы: размывание единого морально-политического основания Запада и перевод международной политики в режим голой силы и торга.
В сухом остатке кейс Мадуро выглядит как двойной сигнал.
- Во-первых, США при Трампе готовы демонстрировать силу в своем полушарии без оглядки на универсальные нормы — что является актом гегемонии, а не «поддержания порядка».
- Во-вторых, это ещё одно подтверждение, что политическая часть американских решений запаздывает за силовой: сначала действие, затем импровизация с его оправданием и последствиями.
Именно эта комбинация — превосходная тактика при слабой стратегии — и делает новую американскую линию фактором системной нестабильности, которой будут пользоваться как соперники США, так и их «ситуативные партнёры».
Долгосрочные последствия: возврат к сферам влияния как источник нестабильности
Ключевой вопрос, который неизбежно встаёт после кейса с Мадуро, — каковы долгосрочные последствия подобной политики для самих США и для международной системы в целом. Краткосрочно демонстрация силы в Западном полушарии может создавать иллюзию восстановления контроля и управляемости. Однако в стратегической перспективе ставка на гегемонию и сферы влияния почти неизбежно производит эффект, противоположный заявленным целям.
Прежде всего, малореалистично ожидать, что ведущие государства Латинской Америки — Мексика, Бразилия, Аргентина — безоговорочно воспримут возврат региона к логике начала ХХвека, когда он рассматривался как фактический протекторат США. Эти страны обладают собственными экономическими, политическими и региональными интересами, развитыми элитами и устойчивым представлением о собственном суверенитете. Попытка навязать им роль младших партнёров в «американской сфере влияния» будет восприниматься не как гарантия стабильности, а как прямой вызов их субъектности. В долгосрочной перспективе это не укрепляет американское влияние, а стимулирует поиск альтернативных внешнеполитических опор — от усиления связей с Китаем до углубления южно-южного сотрудничества.
Не менее важен и более широкий системный эффект. Идея раздела мира на сферы влияния игнорирует фундаментальный факт современной международной политики: значительное число государств не намерены входить ни в чьи сферы влияния и сознательно строят многовекторную стратегию. Индия, Саудовская Аравия, Египет, Южная Африка, Бразилия, Иран — все они действуют исходя из собственных интересов и рассматривают попытки внешнего «распределения ролей» как угрозу своему суверенитету. Для этих стран логика сфер влияния означает не порядок, а ограничение манёвра, и потому она будет встречать сопротивление — открытое или скрытое.
Более того, сама концепция сфер влияния плохо сочетается с реальностью глобализированной экономики и переплетенных цепочек поставок. Государства могут соглашаться на ситуативные партнерства, но крайне неохотно принимают долговременные политические ограничения, особенно если они не подкреплены устойчивыми гарантиями безопасности и экономическими выгодами. Мир со сферами влияния превращается не в устойчивую систему, а в поле постоянных трений, где границы влияния размыты, а правила — оспариваются.
Для США это создает стратегический парадокс. Провозглашая де-факто возврат к гегемонической модели в Западном полушарии и одновременно закрывая глаза на аналогичные притязания других держав в «их» регионах, Вашингтон лишает себя морального и политического основания возражать против действий Москвы, Пекина или Тегерана. В таком мире апелляции к международному праву и «миру правил» утрачивают универсальность и превращаются в инструмент избирательного применения, что ускоряет эрозию той системы, на которой десятилетиями держалось американское лидерство.
В этом смысле кейс с Мадуро — не исключение и не эксцесс, а симптом более глубокой проблемы. Политика, основанная на импровизации, силовых жестах и архаичной логике сфер влияния, может приносить тактические выигрыши, но стратегически она работает против самих США. Она подталкивает всё больше государств к выводу, что безопаснее и выгоднее дистанцироваться от американского лидерства, чем встраиваться в систему, где правила меняются на ходу, а суверенитет рассматривается как предмет торга.
Финальные соображения и наблюдения
Дипломатические итоги года показывают не столько усиление ревизионистских держав, сколько системный кризис западного политического мышления и стратегического действия. Россия расширила пространство для маневра благодаря тому, что ее противники продолжают потакать ее агрессивному курсу, откровенно боясь последовательно использовать имеющиеся у них инструменты и доводить собственные заявления до практических последствий.
Американская политика при Дональде Трампе окончательно утратила стратегическое измерение и превратилась в набор персональных импровизаций, сделок и символических жестов. Союзы стали рассматриваться как обременительные обязательства, безопасность — как услуга, а война — как неудобная проблема, которую желательно «закрыть» любым способом, не задумываясь о последствиях. Это подорвало доверие союзников, ослабило сдерживание и создало условия, при которых противник может безнаказанно эксплуатировать американскую непоследовательность.
Европа, несмотря на прямую угрозу собственной безопасности, так и не стала самостоятельным стратегическим актором. Вместо выработки собственного видения окончания войны и послевоенного устройства она действовала реактивно, постоянно оглядываясь на Вашингтон и персональные импульсы американского президента. Европейская политика всё чаще сводилась к стремлению сохранить лицо и избежать политически некомфортных решений, а не к защите долгосрочных интересов и собственной безопасности.
Отдельным и предельно показательным итогом года стал вопрос, который ещё недавно казался гипотетическим, а теперь звучит вполне реалистично: что будет делать Европа, если США попытаются силой или угрозой силы аннексировать Гренландию?
Ответ очевиден — ничего.
В лучшем случае последует коллективное бормотание о «необходимости соблюдать международное право», за которым не последует ровным счётом никаких действий. Эммануэль Макрон, Фридрих Мерц, Кир Стармер, Джорджа Мелони, Дональд Туск — все они ограничатся заявлениями, призывами и озабоченностями, прекрасно понимая, что за ними не стоит ни воли, ни инструментов, ни готовности к конфликту даже в защиту собственных принципов. А генеральный секретарь НАТО Марк Рютте с готовностью объяснил бы, что «папочке всё можно», и что если потребуется — можно заодно и Нидерланды прибрать, лишь бы не нарушать священный покой трансатлантических отношений.
Карикатурность этого образа не делает его менее точным. Это не провал отдельных лидеров, а итог сознательного выбора: Европа добровольно отказалась от субъектности и приучила себя к роли объекта, который в критический момент способен лишь шевелить беззубыми челюстями.
Отдельным уроком стало и то, что ожидание саморазрешения проблем, в первую очередь российской агрессии, стало формой политического самообмана. Политика администрации Байдена и европейских лидеров строилась на предположении, что время работает на Запад: что конфликт можно переждать, что Россия ослабнет сама, что внутриполитическая динамика в США не приведет к радикальному пересмотру внешнего курса. Но ожидание не стабилизировало ситуацию, а подготовило почву для принципиально иного сценария — прихода Трампа и резкого, деструктивного переворота всей внешнеполитической логики Запада. Ожидая, что проблема рассосется сама собой, Запад получил не облегчение, а усугубление кризиса в момент, когда оказался к нему наименее готов.
В основе этого провала лежит не отсутствие возможностей, а отказ ими пользоваться. Нежелание принимать трудные и политически затратные решения — усиливать давление, идти на риск, брать на себя ответственность за последствия — систематически выдается за наличие якобы объективных и непреодолимых препятствий. Утверждения, будто Россию невозможно победить, что необходимо идти на уступки за счет Украины, преподносятся не как сознательный политический выбор, а как якобы объективное описание реальности. Тем самым Запад сам конструирует невозможность собственной победы и встает на путь собственного поражения, не желая при этом признать сделанный выбор.
Классическая формула Сунь-цзы здесь приобретает прямое и буквальное значение: возможность поражения заключена в нас самих, тогда как возможность победы заключена в противнике. Запад предпочел фиксировать собственные страхи в виде «реалистических» оценок, вместо того чтобы использовать уязвимости противника — экономические, военные, политические и институциональные. В таком подходе поражение перестает быть риском и становится логическим следствием.
В международной политике нет заранее предопределённых исходов. No fate but what we make. Будущее формируется не заявлениями, декларациями и ожиданием доброго волшебника, а готовностью принимать необходимые решения, выполнять их и нести ответственность.
