Поржал.
По Булгакову же: «Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих».
Или — по Чехову: «Если человек не пьет, не курит и сторонится общества барышень, то невольно возникает вопрос, а не мерзавец ли он?»
А потом посмотрел со стороны на себя: на человека, которого безалкогольное пиво еще ни разу не подводило. В отличие от алкоголя.
И со стыдом подумал, что со своим смехом я опасно близок к тем, кто ржет, например, над трансгендерами или «гендерно небинарными персонами», приговаривая, что «эти загибы уже всех достали». И что я в своем (ну да, тихом бытовом) ржании делаю шаг к какому-нибудь Штеффену Кенигеру из «Альтернативы для Германии», который в бытность свою депутатом земельного собрания Бранденбурга начал речь в земельном парламенте мгновенно завирусившимся:
Уважаемые дамы и господа, дорогие геи, дорогие лесбиянки, дорогие интерсексуалы со звездочками, дорогие транссексуалы, дорогие бигендеры, дорогие андрогины, дорогие асексуалы, дорогие полиамурные люди, дорогие гендерфлюидные люди, дорогие трансгендеры, дорогие трансвеститы, дорогие метросексуалы, дорогие пансексуалы, дорогие полисексуалы, дорогие демисексуалы, дорогие сколиосексуалы, дорогие гендеркеры, дорогие гендербендеры, дорогие трансфемины, дорогие трансмаскулины, дорогие агендеры, дорогие бигенды, дорогие тригендеры, дорогие пангендеры, дорогие интергендеры, дорогой апагендер, дорогие новигендеры, дорогие грейгендеры, дорогие алиагендеры, дорогие демигендеры…
В общем, у него минуты две неслась красная армия по кочкам.
Но все это ржание — от самоутверждения за счет унижения других: тех, которые в меньшинстве.
Индивидуальная непереносимость лактозы или глютена такая же проблема для конкретного человека, как для другого конкретного человека аллергия на березовую пыльцу. И отказ в гендерной самоидентификации ничем не отличается от отказа выписать антигистаминный препарат аллергику: гы-гы, жить он, понимаешь, весной не может! Все могут, а он, глянь-ка, нет! , — но речь и там, и там о реальной потребности.
Подобное унижение ради самоутверждения — часто попытка закрепить себя в уходящем пейзаже, натуре, эпохе.
Мотто постиндустриальной эпохи: «Разнообразие!»
Эта эпоха несет с собой новый инструментарий, новую оптику, которая позволяет увидеть то, что раньше было неразличимо: от многообразия генетической предрасположенности к еде (некоторым и брокколи горька) до разнообразия гендеров.
Замена бинарного подхода к полугендерным (когда на биологическую данность накладываются личные ответы на общественные ожидания) — это разом и волшебный прожектор, и волшебные очки, которые позволяют увидеть вместо черно-белой, маскулинно-фемининной картины многоцветный фантастический пейзаж.
С гуляющими по лугам, да, единорогами и порхающими, да, в небесах фениксами и жар-птицами…
Я пишу этот текст в Американской мемориальной библиотеке в Берлине. Местная публика по яркости — коралловый риф. За столом напротив меня — худой, как зубочистка, азиат с серебряным лаком на длиннющих ногтях. В углу — совершенный балашихинский гопничек в черном, однако ж с подведенными глазами и в розовых мохнатых сапогах на 5-сантиметровой платформе….
Меня этот пейзаж завораживает не меньше, чем гобелены в парижском музее Клюни (они как раз с единорогами, и жаль, что без розовых пони). Но многих эта картина пугает. Возможно, еще и потому, что и при взгляде на самих себя через новую оптику они вспоминают те телодвижения, которые (ради безопасной однозначности!) предпочли бы забыть, и видят те желания и мысли, которые они в свое время испугались реализовать.
А теперь уже как бы поздно.
Страх. За унижением, подчинением и измывательствами над другими стоит страх, что самого сочтут слабаком, подчинят и унизят. Думаю, узнай мы реальные гендерные желания, позывы и практики Штеффена Кёнигера, он сгорел бы со стыда на прямо на трибуне бранденбургского земельного собрания, хотя в них не больше постыдности, чем в гендерных характеристиках всех остальных депутатов.
Борьба с гендерной и прочей современной оптикой — это борьба со сложностью жизни в пользу простоты, которая хуже воровства. Вытекающий из этой борьбы запрет на трансгендерный переход, введенный в путинской России, — как запрет на пандусы и туалеты для инвалидов. Много у нас знакомых инвалидов-колясочников? Но это не значит, что туалеты, транспорт и зрительные залы, рассчитанные на человека с роллатором (по-русски это отвратительно называется «ходунками») или на человека в Rollstuhl, кресле на колесах (по-русски это — бррр! — называется «инвалидной коляской»), — должны быть запрещены. Гендерно нейтральный туалет в Американской библиотеке мне ничуть не мешает, — и пользоваться им мне тоже не запрещает никто.
А что до цитаты из Чехова о традиционных ролях, то это фальшивка: Чехов ничего подобного не говорил.
А что Булгакова, так это ведь слова дьявола. То, что говорит дьявол, почти всегда невероятно соблазнительно. Но ведет по дороге в ад.
