Если сравнивать рост подушевого ВВП одной и той же страны при монархии и после ее свержения, то можно увидеть, что Иран до свержения шаха (1979 год) рос в среднем на 5% в год — против 2,1% после свержения, Ливия до свержения короля (1969) на 13,5% — против 3,7%, Ирак до переворота (1958) на 7,8% — против 1,9%, Йемен до свержения последнего короля (1963) на 0,6% — против 0,3%. (Данные таблиц Мэдиссона, ВВП на душу населения.)
Большая проблема такого сравнения в том, что сопоставляются разные по длине периоды, которые приходились на разные экономические эпохи.
Монархия или немонархия?
Но можно сравнить результаты восьми монархий региона Ближнего Востока и Северной Африки (при разном уровне конституционных ограничений, во всех этих странах монархи обладают значительным влиянием на управление страной, политические системы сильно отличаются от монархий Европы) с двенадцатью немонархиями. Результат получается снова сильно в пользу монархий, но они серьезно искажаются фактором нефтяных доходов.
Для корректности разобьем регион на две группы: десять богатых нефтью стран, из которых шесть монархии Персидского залива, и десять не богатых нефтью стран, из которых лишь две — монархии, Иордания и Марокко.
По данным Всемирного банка, с 1980 года (первый год после свержения шаха Ирана) подушевой ВВП нефтяных монархий рос в среднем на 3,1% в год, а нефтяных немонархий — на 1,6%. (Средний рост за 44 года, накопленная разница почти двухкратная.) Тут снова следует заметить, что богатые нефтью страны-немонархии — это Ирак и Ливия с гражданскими войнами, Иран с большой 8-летней войной (с Ираком), и Алжир, где добыча нефти на душу населения заметно меньше, нежели в других странах группы. То есть и это сравнение тоже не вполне корректно.
Если сравнивать результаты роста не нефтяных монархий и немонархий с 1963 (первый год после свержения последней ненефтяной монархии в Йемене) по 2024 год, то подушевой ВВП стран, сохранивших монархию, рос в среднем на 1,8% против 1% немонархий. Но почти вся эта разница обусловлена странами, скатившимися в гражданские войны. Если сравнивать страны, которые монархию свергли (или ею никогда не были) и избежали серьезных гражданских конфликтов, то значимой разницы с экономическими результатами не богатых нефтью монархий не наблюдается.
Таким образом, если в принципе возможно строить какие-то выводы на основе выборки из 20 стран, то они выглядит так: свержение или отсутствие монархии в регионе дает на длинном горизонте примерно 50% шанс серьезного гражданского конфликта и заметно повышает шанс участия в войнах с соседями, но если стране посчастливилось оказаться в других 50%, то ее экономический рост будет плюс-минус такими же, как у монархий. Важно оговориться, что полноценных демократий в регионе никто не построил и не скатившиеся в гражданские войны 50% немонархий находятся в диапазоне от прямых диктатур до гибридных режимов.
Сопоставлению монархий немонархий региона посвящена большая статья Виктора Менальдо «The Middle East and North Africa’s Resilient Monarchs». По его подсчетам, в 1950–2006 годах в монархиях на 409 страно-лет случился всего 31 серьезный гражданский конфликт (7,6-процентная вероятность на год существования), в то время как в немонархиях региона на 512 страно-лет — 134 конфликта (26,2%-процентная вероятность на год существования). Если продлить наблюдения до текущего момента, соотношение будет еще больше в пользу монархий.
Менальдо приводит и другие преимущества монархий, в частности, на конец 2000-х уровень коррупции в монархиях региона по всем международным индексам был ниже, чем в среднем в немонархиях, защита прав инвесторов лучше, хотя с точки зрения исходного трайбализма (который на более широких выборках стран значимо негативно влияет на экономическую динамику и вероятность гражданских конфликтов) исходные условия в монархиях были значительно хуже чем, в немонархиях.
Так что можно сделать вывод, что в регионе Северной Африки и Ближнего Востока монархии в мусульманских странах действительно долгосрочно выигрывают у немонархий. Специально еще раз подчеркну, что речь идет не о сопоставлении монархий с немонархиями во всем мире во все времена, а только об одном и весьма специфическом регионе и только за последние 70 лет. Из возможных объяснений наиболее адекватным выглядит такое: при значительной религиозности населения традиционалистские монархические режимы имеют больше возможностей использовать религиозные конструкции для обоснования собственной легитимности.
Весна и ее последствия
В процессе изучения статистики региона я внезапно обнаружил и другую интересную закономерность. (Вскоре я также обнаружил, что эту закономерность я «обнаружил» далеко не первым, но сути это не меняет.) Ниже привожу таблицу с темпами экономического роста до и после 2011 года для стран, наиболее сильно затронутых «арабской весной».
Мы видим, что все эти экономики до «арабской весны» развивались относительно динамично, а после нее либо заметно замедлили рост, либо началось снижение. Единственное исключение — результаты Египта по ППС.
Негативные экономические последствия мало зависели от того привела ли «арабская весна» к смене правительства, или протесты были подавлены. В отличие от сопоставления между монархиями и немонархиями в этом примере сложно все списать на гражданские войны. В частности, сложно обосновать замедление экономики, допустим, в Марокко, конфликтами в Ливии или Сирии. И потоки беженцев, и торговые отношения стран региона преимущественно связаны не с соседями по региону, а с другими регионами мира.
«Арабская весна» крайне негативно сказалась на экономическом развитии региона — на удивительно продолжительное время. Причины могу быть комплексными и не сводиться только к «арабской весне», однако некоторое прямые последствия носят общий и довольно очевидный характер.
По причине политической нестабильности прямые иностранные инвестиции в регион резко снизились, а внутренние как минимум замедлились. Часть стран для снижения напряженности заметно нарастила социальные расходы, что дестабилизировало бюджетную и монетарную систему. Проведение прогрессивных экономических реформ (которые всегда непопулярны) резко осложнилось.
Как и в случае свержения монархий, налицо пример того, как вроде бы прогрессивные (с точки зрения современных верований) требования модернизации политической системы привели к плохим результатам. Практически без исключений. И даже если рассматривать Египет как положительный пример, то это пример того, как одна военная диктатура сменилась другой военной диктатурой.
Судьба периферии
Все это напомнило мне одну линию из рассуждений Иммануила Валлерстайна в его многотомнике «Мир-система модерна», которую привожу по памяти с некоторой долей отсебятины.
Страны «центра» (по Валлерстайну, наиболее развитые), как правило, проводят максимально либеральную для своего времени политику. Либеральные изменения (прогрессивные реформы) в них могут быть экономически выгодны или нейтральны для элит, т. к. производительность труда в высока, а принуждение строится преимущественно на экономических методах. Изменения происходят органично, а достигнутые после реформ социальные и политические стандарты становятся новой высотой для всей мир-системы и дают мало оснований для критики, основанной на сравнении с соседями.
В странах периферии и полупериферии (менее развитых) производительность труда ниже, а соответственно, отказ от внеэкономических методов принуждения и больший уровень политических свобод подрывают военно-политические и экономические ресурсы периферийных элит. (Валлерстайн писал преимущественно про XVI–XIX века, и тема крепостничества и других форм внеэкономического принуждения была важна для его рассуждений).
Социальные стандарты и политические свободы населения стран периферии объективно не могут соответствовать социальным стандартам и политическим свободам центра — не только из-за злонамеренности периферийных элит, но и в силу низкой производительности труда самого населения.
Любая либерализация (прогрессивные реформы) в странах периферии влечет объективные экономические потери для части элит, часто воспринимающих либеральную пропаганду как недобросовестную конкуренцию со стороны элит стран «центра», а социальные стандарты и политические свободы, которые в реальности могут быть достигнуты в результате подобных реформ, неизбежно оказывается ниже, чем у стран центра. Поэтому либеральная общественность периферийных стран, ориентирующаяся на образцы центра, все равно оказывается недовольна результатами даже успешных реформ.
Наиболее эффективные догоняющие модернизации стран периферии, как правило, осуществлялись вследствие военно-политических поражений и внешних угроз, когда элиты стран периферии сознательно шли реформы и на потерю части контролируемых ресурсов, чтобы не потерять все.
Реформы, осуществляемые под давлением прогрессивных представлений и требований общественности, ориентирующейся на образцы и стандарты «центра», сталкивались с активным сопротивлением части элит и даже в случае успеха не удовлетворяли запросам либерал-прогрессистов, т. к. достигнутые стандарты и свободы все равно не дотягивали до стран центра.
Поэтому попытки прогрессивных реформ на периферии вели к дестабилизации или реакции с большей вероятностью, нежели в странах центра.
***
Регион Северной Африки и Ближнего Востока — классический пример ресурсной периферии современной мир-системы. Успешная модернизация здесь более вероятна под воздействием внешних вызовов, нежели вследствие запроса масс на достижение политических и социальных стандартов стран центра, которые — в отличие от рассматриваемого Валлерстайном периода — сегодня транслируются не узкому кругу читателей через парижские газеты, а в каждую периферийную деревню в видеоформате. Шанс породить дестабилизацию или репрессивную реакцию у подобного запроса гораздо выше, нежели шанс добиться значимого повышения стандартов. Что прямо подтверждается экономическими результатами «арабской весны».
Так что идея реставрации монархии в Иране (и необязательно конституционной) в контексте истории региона выглядит гораздо более рационально, нежели в оптике популярных ныне политических теорий.
