Миф о трех с половиной процентах, или Почему в России не может быть государственного переворота

На заседании Апелляционного военного (!) суда, состоявшегося 22 января 2026 года, девочка заявила, что после задержания силовики допрашивали ее без законного представителя и адвоката – и под жестким психологическим давлением вынудили ее дать признательные показания. Защита Евы указывала, что никаких вменяемых ей «оправдания терроризма» (ч. 1 ст. 205.2 УК РФ) и «содействия террористической деятельности» (ст. 205.1 УК РФ) в ее поступке никому доказать не удалось, и просила в этой связи не назначать реальный срок как очевидно несоразмерный детской шутке с распечатанными на принтере фотографиями.

Суд оставил приговор в силе — четыре года колонии!

Одновременно с Евой в руках путиноохранительных органов оказалась еще одна девочка — 18-летняя Диана Логинова, студентка Консерватории им. Римского-Корсакова, больше известная под сценическим псевдонимом Наоко. Ее группа Stoptime пела на Невском проспекте песни Noize MC и Монеточки — артистов, объявленных путинским Минюстом «иностранными агентами». Диану пустили через т. н. «карусель», так правозащитники называют садистскую практику российских силовиков, которую те используют против невиновных людей, которым невозможно сразу предъявить серьезных обвинений — бесконечное удержание человека под стражей посредством непрекращающихся арестов прямо на выходе из изолятора после отбывания очередного короткого административного срока.

Диане повезло. После третьего ареста ее то ли забыли в очередной раз арестовать, то ли не успели придумать, за что можно еще, но благодаря пробуксовке «карусели» ей удалось вырваться из заключения и воссоединиться с матерью. Через несколько дней обе были уже в Ереване, а оттуда перебрались в Европу. Оказавшись за пределами досягаемости путинских спецслужб, Диана дала резонансное интервью Юрию Дудю и выступила на нескольких крупных концертах. Сбежав из России, она, в отличие от Евы, не будет сидеть в путинской тюрьме и, скорее всего, многого достигнет на новом месте: у нее есть и талант, и популярность, и выдающиеся личные качества.

Это истории двух обычных российских девушек. Почти ровесниц. Очевидно, единомышленниц. Каждая из них сделала то, что искренне считала правильным. Каждая, скорее всего, верила, что ее голос важен и нужен России. Наверное, у каждой из них, как у всех нас, было ощущение, что если достаточное количество людей вдруг твердо обозначит свою позицию — преступный путинский режим, наконец, дрогнет. Это ощущение подпитывается часто мелькающими в социальных сетях постами со ссылками на авторитетные научные исследования, что для успешной революции нужно якобы всего 3,5% населения.

Иллюзия «3,5%», или Почему проценты не побеждают диктатуру?

Авторы таких постов обычно приводят в качестве примера два списка стран. В первом — Грузия, Украина, Армения, Тунис и др. Это истории успеха. Народ вышел на улицы — и режим пал! Во втором списке обычно перечисляются Беларусь, Венесуэла, Россия, Иран, Бирма (Мьянма) и др. Там люди тоже выходили — но ничего не добились.

Разность в результатах обычно объясняется просто численностью протестующих. Якобы существует научно установленный порог в 3,5% населения страны, и если на улицы выйдет больше этой доли, диктатура не устоит. И это, мол, не частное мнение, а выводы серьезного академического исследования.

Речь идет о научной статье «Why civil resistance works: The strategic logicof nonviolent conflict», которую в 2008 году опубликовали политологи из Гарварда Мария Стефан и Эрика Ченовет. Именно на нее сегодня ссылаются многие публичные интеллектуалы в бесконечных спорах, имеет ли смысл протестовать. Проблема в том, что картина, которую рисует большинство из них, не то чтобы полностью неверна, но чрезмерно упрощена и в такой подаче часто меняется до искажения.

Как это обычно бывает, выводы исследования Стефан и Ченовет не столь просты и однозначны, как их преподносят некоторые журналисты. Переводя научные тезисы в форму лозунгов и выбрасывая методологические нюансы, недобросовестные комментаторы превращают 3,5% в магическое число, в волшебный порог, после которого победа революции гарантирована автоматически.

Между тем даже сама Эрика Ченовет в своих более поздних работах открыто признает, что связь между долей людей, поддержавших гражданский протест, и его успехом намного сложнее, чем раньше казалось даже ей самой. В ее (с соавторами) статье «Динамическая модель ненасильственного сопротивления» — Chenoweth, E., Hocking, A., & Marks, Z. (2022). A dynamic model of non-violent resistance strategy. PLoS ONE, 17 (7) — прямо сказано, что «размер кампании является более ненадежным предиктором успеха, чем считалось ранее». Обратим внимание: не «важным фактором среди прочих» — а именно: «ненадежным предиктором». Этот существенный комментарий почему-то очень редко попадает в популярные пересказы ее открытия.

Таким образом, за 18 лет, прошедших с момента публикации оригинального исследования про 3,5%, у политологов появились новые, более точные данные. К тому же ряд других ученых (например, Аурел Круассан, Филипп Лутшер и др.) с тех пор значительно расширили, углубили и методологически развили эту область знаний.

Так что же на самом деле определяет, падет ли диктатура или устоит? Почему условия сегодняшней России делают массовый протест в ней почти наверняка бесполезным? И что все это значит лично для нас — для наших с вами решений, нашей гражданской совести, нашей единственной жизни?

Не смотрите на цифры, или Когда математика протеста не работает

Развивая идеи своего исследования 2008 года, Ченовет и Стефан опубликовали в 2011 году книгу «Почему работает гражданское сопротивление?». В ней они анализировали более трехсот протестных кампаний по всему миру с 1900 по 2006 годы: революции, восстания, движения за независимость и др. Исследовательский вопрос был поставлен просто: какие методы протеста работают лучше — насильственные или мирные?

Узловой вывод показался обнадеживающим для сторонников ненасильственных методов. Мирные кампании были успешны примерно в 53% случаев, тогда как вооруженные — лишь в 26%. Интересный аргумент для своего времени, и он заслуженно привлек внимание. По-настоящему вирусной стала другая находка ученых. Они посчитали, что ни одна протестная кампания из их выборки, которой удалось мобилизовать на устойчивое участие более 3,5% населения страны, не потерпела поражения.

Снова возникшая, вроде бы научно обусловленная доля в 3,5% оказалась идеальным мемом. Она конкретна, запоминаема, но что самое главное — невероятно вдохновляюща. Для России это примерно пять миллионов человек — много, но теоретически достижимо. Так в массовом сознании родилась эта простая и привлекательная формула: набери 3,5% — и получи скальп диктатора! Но проблема, как всегда, лишь в том, что к истинным выводам гарвардских политологов это утверждение имеет весьма отдаленное отношение.

Ченовет и Стефан зафиксировали не причинно-следственную связь, а корреляцию: успешные кампании, как правило, были массовыми. Не менее, но и не более того. Например, из факта, что все выжившие в авиакатастрофе оказались пристегнуты, совершенно не следует, что ремень безопасности гарантирует выживание при любой аварии. Так же и массовость протеста могла быть не причиной успеха манифестантов, а его симптомом или сопутствующим проявлением совершенно иных процессов, не попадавших в фокус внимания исследователей.

В том же 2011 году события Арабской весны докатилась до Бахрейна — маленького островного королевства в Персидском заливе. На улицы вышло до семи процентов населения — то есть вдвое больше «магического порога». Протестующие требовали конституционной монархии и равных прав для шиитского большинства. Бахрейнские протесты были быстро подавлены с помощью саудовских войск, введенных на остров по просьбе королевской семьи. Сотни людей были арестованы, десятки погибли. Революции не случилось.

Двадцатью годами ранее, в 1991 году, по всему Ираку после поражения в войне за Кувейт вспыхнули крупные восстания против Саддама Хусейна. В них участвовало более миллиона человек — свыше 5,5% тогдашнего населения страны. Режим ответил массовыми убийствами и даже применением боевых вертолетов против мирных жителей. Число погибших исчислялось тысячами. После этого Саддам Хуссейн оставался у власти еще 12 лет.

Есть и обратные примеры. Монголия, 1989–1990 годы. Страна с населением чуть больше двух миллионов человек мирно перешла от однопартийной коммунистической системы к демократии. Протесты были более чем скромными, на улицы вышло менее 1% населения. Тем не менее власти пошли на переговоры с манифестантами и согласились на многопартийные выборы. Трансформация режима не только произошла, но и осуществилась почти бескровно.

Три вышеописанных случая наглядно показывают, что на самом деле нет никакой связи между численностью несогласных и результатом протеста. Это означает, что мы ищем ответы на свои вопросы не там, где они находятся. Куда же нам стоит перевести свой взгляд с многолюдных улиц, чтобы лучше понять, кто или что на самом деле определяет, падет ли авторитарный режим от усилий гражданского протеста или нет?

Не площади, а казармы, или Кто решает исход протестов?

Представьте себе шахматную партию. Большую часть игры доска заполнена фигурами. У вас много ходов, и каждый ход открывает новые варианты. Однако ближе к концу игры фигур на доске остается мало. Шахматисты называют эту фазу эндшпилем.

Немецкий политолог Аурел Круассан предложил метафору для финальной стадии противостояния между диктатурой и массовым протестом: «эндшпиль диктатора». Когда демонстрации достигают угрожающего масштаба, когда водометы и дубинки больше не помогают, а манифестанты и не думают расходится — диктатор применяет силу. В этот момент исход противостояния решают не протестующие, а генералы армии, полиции, спецслужб и т. д.

У руководства силовых структур есть три основных варианта действий:

• выполнить приказ и подавить протест силой — тогда режим выживет;
• отказаться стрелять или даже открыто перейти на сторону восставших — тогда режим падет;
• воспользоваться моментом и захватить власть самим — тогда режим, конечно, формально изменится, но очевидно не в пользу демонстрантов.

Какой бы вариант ни выбрали люди в погонах, судьба диктатора в этот момент оказывается в их руках. Люди с плакатами же представляют собой не более чем внешний фон для происходящих в правящей верхушке процессов.

Ссылаясь на данные Ченовет и Стефан, Филипп Лутшер приводит статистику, которая сильно отрезвляет романтиков-революционеров, вдохновленных мемом про 3,5%: ненасильственные восстания успешнее в 46 раз, если силовой аппарат переходит на сторону протестующих. Подчеркнем: не на 46 процентов, в 46 раз! Иными словами, поведение силовиков — не один из факторов. Это, по сути, единственный фактор успешности протеста, который значительно перевешивает все остальные вместе взятые.

Логично вытекающий из этого вопрос: в каких случаях силовики стреляют в свой народ, а в каких — остаются в казармах? И вот здесь начинается самое интересное — и самое неприятное для тех, кто искренне верит в силу народного единства и, подобно горьковскому Данко, всерьез рассчитывает осветить своим пылающим сердцем путь к лучшему будущему для своих соотечественников.

Решения высшего и среднего руководства силовых структур в любой стране и в любом обществе — не вопрос морали, идеологии или каких бы то ни было гражданских чувств. Это всегда холодный расчет: какие действия максимизируют его шансы на выживание, сохранение власти, влияния, аппаратного веса, наворованных денег, должностных и карьерных перспектив, личной безопасности и т. д.?

Круассан выделяет четыре фактора, определяющие этот расчет.

1. Механизмы контроля над армией. Если диктатор выстроил систему, при которой ключевые посты занимают люди, обязанные лично ему (родственники, земляки, друзья, однокурсники и др.), то их судьба оказывается неразрывно связана с судьбой режима. Круассан называет это «аскриптивной селекцией» — то есть продвижением по принципу личной лояльности, а не профессиональной компетентности. Для таких генералов падение диктатора означает потерю не просто должности, а вообще всего. Поэтому, выполняя приказ о подавлении восстания, они будут защищать не столько сам режим, сколько свои собственные привилегии и место в нем.
2. Характер протеста. Чем шире протестное движение, тем больше проблем оно создает для силовиков. Если солдаты, получающие приказ стрелять, видят в толпе своих родственников, друзей, бывших одноклассников и прочих знакомых, они могут не подчиниться приказу. Другое дело — узкий или локальный протест, не представляющий большой силы. Такой протест намного легче представить как инородный, враждебный обществу, и найти достаточное количество исполнителей для его подавления.
3. Исторические особенности. Если силовое руководство было замешано в преступлениях режима (например, в репрессиях, пытках, похищениях людей), оно хорошо представляет, что его ждет в случае смены власти. Трибунал? Тюрьма? Расстрел? Для таких людей лояльность диктатору становится помимо всего прочего также и вопросом банального выживания. Не потому, что они верят в благородство или правоту диктатора, а просто потому, что боятся расправы над собой со стороны восставших. Поэтому чем больше крови на руках генералов, тем надежнее их лояльность автократу.
4. Внутренняя сплоченность силового аппарата. Чтобы перейти на сторону народа или совершить госпереворот, военные должны действовать, по меньшей мере, согласованно. Это, безусловно, требует базового доверия между командирами, общего понимания ситуации, способности к координации и т. д. Если же армия раздроблена, пронизана внутренними конфликтами и взаимной подозрительностью, она не будет способна ни на что, кроме покорного исполнения приказов сверху, включая преступные.

По Круассану, четыре условия образуют матрицу, по которой предсказать поведение силового блока можно намного точнее, чем по количеству несогласных людей на условной центральной площади.

Лутшер добавляет к матрице Круассана еще один слой — архитектуру силового аппарата. Его исследование дает во многом контринтуитивный результат. Казалось бы, чем меньше силовых ведомств, тем должно быть проще диктатору их контролировать. Одна армия, один центр принятия решений — четкая и понятная вертикаль. Но Лутшер выяснил, что зависимость между количеством силовых структур и их лояльностью диктатору можно проиллюстрировать графиком в форме буквы U.

Если армия полностью монолитна и представляет собой неделимую структуру с единым командованием — она может перейти на сторону народа целиком, что создает прямую угрозу диктатору. Однако и прямо противоположная ситуация не обеспечивает узурпатору полной безопасности. Если силовых ведомств слишком много — возникают проблемы их координации. Они начинают слишком активно конкурировать за ресурсы и сферы влияния, перестают доверять друг другу — и оказываются неспособны организовать эффективное репрессивное давление на общество. К тому же в критической ситуации какие-то из них могут перейти на сторону протеста и, получив народную поддержку, даже возглавить его.

«Золотая середина» по Лутшеру — ровно два прямо конкурирующих между собой ведомства в каждой сфере. В такой системе возникает максимальная поляризация. Каждая структура следит за другой и боится, что, если она дрогнет первой, то их оппоненты этим сразу же воспользуются. Таким образом, издержки предательства выглядят запредельными для обеих сторон, из-за чего обе остаются лояльны режиму до самого конца.

Будучи сотрудником Центрального аппарата МИД России, я готовил аналитические доклады для правительства по ситуации в Йемене, Саудовской Аравии и на Бахрейне за 2013 год, меня очень сильно раздражало, что мне постоянно звонили из администрации Путина и говорили, что и как именно я должен там написать, чтобы мой документ не противоречил аналогичному документу, который они готовили параллельно со мной к тому же самому сроку. Эти постоянные одергивания из другого ведомства сильно меня раздражали, и я тогда искренне удивлялся, зачем было поручать писать эти доклады мне, если уже есть, оказывается, «более грамотные» специалисты по тем же самым вопросам в администрации Путина, которые уже делают ту же самую работу. Такое дублирование функций госслужащих казалось мне наиглупейшей и возмутительной растратой ресурсов. С точки зрения целесообразности и эффективности государственного аппарата оно, безусловно, таковой и являлось.

Однако теперь, после прочтения трудов Лутшера, я понимаю, что главная цель того бюрократического хаоса заключалась вовсе не в повышении качества госуправления и эффективности исполнения поставленных задач. Дублирование обязанностей и полномочий, раздражавшее меня как рядового дипломата, но обеспечивающее конкуренцию ведомств и их взаимный контроль в интересах удержания власти Путина — собственно и было основной целью, для которой диктаторы создают параллельные структуры. Политологи называют это coup-proofing — «защитой от переворота».

Вооружившись этим знанием, мы можем понять, почему в одних странах протесты побеждают, а в других — нет. Потому что в одних странах структурные условия подталкивают армию к нейтралитету или переходу на сторону народа, а в других — накрепко привязывают ее к диктаторскому режиму. Безусловно, численность протестующих и накал их настроений может влиять на расчет генералов — но лишь как один среди очень многих факторов.

Какой именно должна быть эта численность в России для того, чтобы силовые структуры начали массово и организованно переходить на сторону манифестантов — вопрос по-прежнему открытый. Сколько процентов населения страны должны пожертвовать собой, чтобы компенсировать проворовавшимся генералам и офицерам тот объем коррупционной ренты, доступ к которой предоставляет им узурпатор власти? Сколько фотографий должна была расклеить Ева или сколько песен должна была спеть Наоко, чтобы полицейские и чекисты всерьез посчитали их непреодолимой угрозой своему положению в путинской «вертикали власти»?

Честно ответив самим себе на эти вопросы, вы, скорее всего, испытаете разочарование. Простая арифметика порой бывает очень жестока. В «эндшпиле диктатора» не пешки решают исход партии.

Только тяжелые фигуры.

Стрелять нельзя отказаться, или Как генералы расставляют запятые?

Бирма, 8 августа 1988 года. Из-за красивой даты эти события назовут «Восстанием 8888». Улицы Рангуна (ныне Янгон) и других городов заполнили протестующие: студенты, рабочие, буддийские монахи, государственные служащие и многие другие. Их требование было простым — демократия! Военная хунта под руководством генерала Не Вина, против которой выступали манифестанты, правила страной с 1962 года. По разным оценкам, в протестах приняли участие несколько миллионов человек (из менее чем 40 млн населения) — существенно больше заветных 3,5%.

Ответ режима был очень жестоким. 18 сентября помимо протестующих на улицы вышла армия. Солдаты открыли огонь на поражение, убив тысячи людей. В течение недели протесты были полностью подавлены. Хунта осталась у власти.

Генерал Не Вин в течение четверти века последовательно и скрупулезно строил свой репрессивный аппарат. Весь его офицерский корпус был тщательно отобран по принципу личной преданности. По службе всегда продвигались не самые способные, а исключительно самые лояльные, а также те, кто был связан с командованием родственными или земляческими узами. Для всех этих людей режим был не абстрактной политической конструкцией, а совершенно конкретным бизнесом и непосредственным источником их благополучия. Для каждого из них свержение Не Вина означало бы не просто смену портрета над рабочим столом, а личную катастрофу, разрушение жизни и благополучия всех их семей.

Зверски расправляясь с манифестантами, они защищали не Не Вина, а собственные должности и источники обогащения.

Не стоит также забывать, что к 1988 году бирманские военные уже имели за плечами богатую историю репрессий: подавление этнических восстаний, политические убийства, похищения и пытки людей. Генералы понимали, что позволить манифестантам победить — значит, на следующий же день предстать перед судом. Еще один фактор, о котором реже говорят — когда пришло время разгонять протесты в Рангуне, командование перебросило туда воинские части преимущественно из отдаленных регионов. Солдаты, которые непосредственно стреляли по демонстрантам, не были жителями столицы. Никто из них не видел в толпе своих одноклассников, соседей, родственников и т. д. Для них это были абсолютно чужие люди.

Все факторы из модели Круассана сработали однозначно в пользу лояльности армии — и никакие миллионы людей на улицах ничего не изменили.

Из Азии перенесемся на другой континент — Восточная Германия, год спустя: осень 1989. Еще одна страна, сильно уставшая от диктатуры. По понедельникам в Лейпциге собираются люди. Сначала сотни, потом тысячи, затем десятки тысяч. Все они требуют свободы. Выходя из церкви Святого Николая, они идут по улицам с простым лозунгом: «Wir sind das Volk!» («Мы — народ!»).

9 октября напряжение достигает пика. В какой-то момент на улицах Лейпцига скапливается около 70 тысяч человек — невиданное событие для города с полумиллионным населением. Режим Эриха Хонеккера готовит силовой разгон. В город стянуты войска, полиция, бойцы Штази. В больницы завозят дополнительные запасы донорской крови.

Наконец, войскам отдают роковой приказ — и ничего происходит. Армия остается в казармах. Полиция не вмешивается. Манифестанты спокойно гуляют по улицам и продолжают скандировать антиправительственные лозунги. Через месяц пала Берлинская стена.

Почему восточногерманские силовики не выполнили приказ? Во-первых, в отличие от Бирмы, где Не Вин правил единолично и сам контролировал свою армию, власть в ГДР принадлежала правящей партии, а не одному человеку. Контроль над Национальной народной армией (ННА) был институциональным, то есть бюрократическим и опосредованным. Лично Эриху Хонеккеру армейские генералы никогда не были ничем обязаны.

Второе отличие — армия ГДР никогда не подавляла внутренних протестов. Восстание 1953 года, например, хоть и было жестоко разгромлено, но сделали это иностранные (советские) войска. Формально ННА даже создана была уже после тех событий, в 1956-м. У офицерского корпуса не было ни «крови на руках», ни «скелетов в шкафу» — иными словами, никаких причин бояться трибунала.

Не менее важно и то, кто стоял на площадях. Лейпцигские демонстрации не были ни отдельным студенческим бунтом, ни выступлением узкой группы маргиналов. Это был самый широкий срез обычных граждан: инженеров, учителей, врачей, рабочих с их семьями и т. д. — то есть людей, практически неотличимых от тех, кто служил в армии и полиции. Поэтому для солдат исполнять преступный приказ означало бы стрелять в друзей и соседей.

Многолетняя коммунистическая диктатура в Восточной Германии бесславно пала, оставив после себя лишь неизлечимые травмы в психике Путина.

Из всего спектра самых разнообразных случаев, описанных в научной литературе, я намеренно выбрал эти два как прямо противоположные друг другу. В отличие от Бирмы, в Восточной Германии все четыре фактора из модели Круассана сработали очевидно против лояльности силовых структур.

Теперь, полагаю, всех нас интересует главный вопрос — а что же с Россией?

Российский эндшпиль, или Почему путинские генералы не будут сомневаться?

Первый из четырех факторов по Круассану — механизмы контроля над силовыми структурами. В России они глубоко персонализированы. Путин правит уже более четверти века и за это время выстроил систему, где все ключевые посты занимают люди, всем обязанные лично ему. Это не профессионалы и технократы, занявшие свои места по заслугам. Это люди, чьи карьера, богатство и безопасность гарантированы исключительно их хорошими отношениями лично с Путиным.

Второй фактор — история репрессий. Здесь картина ожидаемо еще мрачнее. Российские силовики вовлечены в многочисленные преступления режима против собственных граждан на всех без исключения уровнях. Пытки в колониях, фабрикация уголовных дел, убийства оппозиционеров и еще многое и многое другое, не считая ставших обыденностью коррупции, злоупотребления полномочиями и прочих должностных преступлений.

Третий фактор — архитектура силового аппарата. Россия — почти учебный пример «защиты от переворота»: армия, Росгвардия, ФСБ, ФСО, СВР, МВД, Следственный комитет, Генеральная прокуратура… Очевидно, что это не спонтанное разрастание бюрократических сущностей, а весьма продуманная «система сдержек и противовесов». Каждое ведомство частично дублирует функции другого, присматривает за соседями, не забывая при этом отчаянно конкурировать с ними за ресурсы и влияние.

Четвертый фактор — характер российской оппозиции. Боюсь, на этом фронте еще меньше хороших новостей. Протесты последних пятнадцати лет: 2011–2012; 2017–2018; 2021 годов — при всей своей безусловной гражданской значимости оставались все-таки довольно ограниченными. Они были преимущественно столичными — Москва, Петербург и несколько других крупных городов. Преимущественно молодежными и образованными — студенты и городской средний класс. Это существенно облегчало путинской пропаганде работу по их дискредитации. Мы все помним «либералов», «пятую колонну», «агентов Госдепа» и прочие пропагандистские клише.

Может ли что-то измениться внутри современной России? Есть ли признаки раскола в элитах? Короткий ответ — пока нет. К тому же не оставляет ощущение, что чем хуже становится ситуация, тем крепче российские чиновники и силовики держатся за путинский режим. Война в Украине, санкции, международная изоляция — все это, похоже, не только не ослабляет зависимость окружения Путина от Кремля, но даже напротив усиливает ее. Сбежать, сохранив капиталы, стало практически невозможно. Остаться и переждать — тоже: гражданский нейтралитет прямо приравнивается к предательству. Альтернативы Путину внутри системы также не просматривается — потенциальных преемников показательно не назначено, а все остальные фигуры на кремлевской политической сцене либо слишком слабы, либо слишком опасны для остальных.

Я меньше всего хочу вселять пессимизм в своих единомышленников. Моя цель — трезво посмотреть на ситуацию и дать ей объективный анализ. Вместе с тем сложно отрицать, что условия, которые делали успешными гражданские протесты в других странах, в современной путинской России объективно отсутствуют. Это вовсе не означает, что режим кремлевского карлика вечен. Помимо революции есть множество других причин, по которым рушатся диктатуры: смерть вождя, экономический коллапс, военное поражение и даже случайное стечение обстоятельств в конце концов.

Но для нас с вами это означает кое-что другое — ни массовый, ни уж тем более индивидуальный протест в современной России ничего не изменит. Единственное изменение, которого вы добьетесь, привлекая к себе внимание путиноохранительных органов, будет касаться исключительно вашей собственной судьбы — и оно вам очень не понравится.

Право не быть героем, или Почему личный выбор всегда важнее?

Если вы дочитали до этих строк, то, наверняка, уже задались вопросом: «Хорошо, но что тогда делать лично мне?». Давайте рассуждать честно и непредвзято. Когда есть реальный шанс на успех, самопожертвование ради общего дела выглядит оправданным и героическим. Например, Александр Матросов, накрывший своим телом немецкий пулемет и обменявший тем самым одну свою жизнь на жизни своих боевых товарищей, погиб не напрасно, потому что его жертва объективно приблизила победу над нацизмом. Но когда шансы на успех близки к нулю, практическая целесообразность в самопожертвовании исчезает. Представьте, что вам предлагают сыграть в лотерею. Вероятность выигрыша — одна миллионная. Ставка — ваша свобода или даже жизнь. Любой разумный человек просто откажется от такой игры и будет абсолютно прав. Не потому, что он трус, а потому, что он адекватно оценивает ситуацию.

Это вовсе не значит, что Ева Багрова и Диана «Наоко» Логинова — глупые или чересчур наивные девчонки. Напротив, их поступки заслуживают нашего с вами самого глубокого уважения! Они сделали сложнейший морально-этический выбор, который казался им нравственно правильным и на который никогда не решился бы я сам, например. Но отдавая долг уважения их гражданской смелости и твердости их позиции, не стоит забывать, что это был их свободный выбор. А значит, и выбор в другую сторону — не вставлять добровольно собственную голову в жернова системы — тоже морально легитимен и не может быть никем осуждаем.

Тот, кто не вышел на антипутинский митинг, — не предатель родины. Тот, кто не подписал антивоенное письмо, не переслал другу пост «иноагента», не рискнул своей карьерой и свободой любым другим образом — тоже не предатель. Прежде чем рассуждать о предательстве родины, стоит объяснить хотя бы самому себе, что такое эта «родина» вообще. Территория, закрашенная на карте одним цветом? Но требует ли твоей жертвы участок поверхности земли? Государство? Но должен ли ты ценой собственного благополучия помогать чиновникам из аппарата госуправления делать карьеру и получать дополнительные привилегии, сам таковых не имея? Путинский режим? Очевидно, сразу нет. Обобщенно понимаемый российский народ? Но это сто сорок миллионов совершенно незнакомых тебе людей самых разных национальностей, религиозных конфессий и культур с абсолютно разными взглядами, ценностями и представлениями о том, как должна быть утроена Россия и их жизнь в ней.

Положа руку на сердце, надо признать, что в подавляющем своем большинстве мы понятия не имеем, какой конкретный смысл даже мы сами вкладываем в понятие «родина», не говоря уже о других людях. Это один из тех навязанных нам с детства социальных стереотипов, которые несут в себе намного больше эмоций, чем предметного смыслового содержания. Зато мы можем легко понять, кому выгодно навязывать подконтрольному себе обществу этот стереотип — путинскому режиму. Ведь извращенно понимаемый долг перед некой абстрактной «родиной» можно легко конвертировать в беспрекословное гражданское подчинение, в уплату налогов для спонсирования преступной войны, в военную службу для пополнения агрессивной армии и т. д.

Поэтому гораздо полезнее задать самому себе другой вопрос — ради чего или кого живу и борюсь лично я? Ради семьи? Безусловно, да. Ведь это живые, абсолютно конкретные и самые близкие нам люди. Для самореализации? Вполне возможно. Ведь все мы как личности состоим из собственных желаний, ценностей и устремлений, которые мы находим важными и необходимыми. Именно они заставляют нас двигаться вперед, развиваться и брать новые рубежи. Давняя мечта? Новые проекты? Список можно продолжать бесконечно. У каждого из нас он будет наполнен не абстрактными пропагандистскими понятиями, а конкретными вещами и представлениями из близкой нам объективной реальности.

А если вдруг не знакомый тебе лично уроженец Ленинграда, мечтающий захватить Украину, заставляет тебя делать это с риском для твоей жизни, а в случае отказа угрожает сгноить в тюрьме, ты как нормальный, свободный и порядочный человек имеешь полное право не подчиняться и даже не сопротивляться ему, а просто уехать туда, где этого дурака просто нет. В конце концов выучить за несколько лет иностранный язык, найти работу или открыть бизнес на новом месте неизмеримо эффективнее — и, что важнее, значительно безопаснее, — чем десятилетиями биться головой о репрессивный аппарат диктатуры.

Конечно, нужно сделать важную оговорку: эмиграция — своего рода привилегия. Далеко не у всех есть заветная возможность уехать из путинской России. Но это отдельный большой разговор, который выходит за пределы данной статьи. Я лишь подчеркиваю общий принцип: у каждого из нас есть определенные возможности, и любой из нас имеет полное право выбирать безопасность даже ценой компромисса с по-разному понимаемой нами совестью.

Никто из нас не выбирал родиться в России и не подписывал контракт, обязывающий отвечать за преступления ее умалишенного диктатора. Чувство вины перед цивилизованным миром, которое испытывают сегодня некоторые россияне, по-человечески понятно. Однако оно не должно превращаться в самоуничижение. Вина, которая требует, чтобы ты принес себя в жертву ради нулевого результата, — это не совесть. Это ловушка.

Разумеется, сегодня никто из нас понятия не имеет, когда расколются путинские элиты, а его самого — выволокут, наконец, за ноги на Красную площадь через Спасские ворота Кремля. Но рано или поздно это обязательно случится. И наша с вами задача — дожить до того момента, сохранив себя и возможность жить по собственным ценностям. Особенно если ты молод и у тебя еще вся жизнь впереди.

Живой и свободный человек всегда будет намного полезнее мертвого героя или сломленного заключенного.