Опять о крепостничестве, или Почему теории психологической травмы ничего не объясняют

Вот что говорят нам авторы «Травмированной России»:

Травмирующее воздействие крепостничества включает в себя привычку к бесправию и тотальной зависимости, травму «вертикального насилия» и культ силы, травму «не-собственника». Эта травма не только не преодолена, но даже не высказана.

Как следствие, в массовом сознании веками формировалось убеждение, что человек — не хозяин своей судьбы. Его жизнь зависит от произвола барина, чиновника, царя. Это породило пассивность, выученную беспомощность, привычку переносить унижения и очень высокую адаптивность — привычку приспосабливаться даже к самым неблагоприятным обстоятельствам, а не менять их. В невозможности защитить себя от самодурства и произвола помещика — корни правового нигилизма.

Не буду спорить с психологами. Но вот о влиянии многовековых наслоений травмы на формирование общества поговорить, мне кажется стоит. Как потомок русского крепостного и как историк, хотел бы отметить несколько как общеисторических, так и личных моментов, которые ставят эту теорию, как минимум, под сомнение.

Крепостное право интернешнл

Начать с того, что крепостничество существовало не только на территории нынешней России, но во всей Российской империи, в состав которой на момент его отмены в 1861 году входили части нынешних Украины, Польши и Литвы, а также вся Беларусь и Грузия.

Общественное развитие этих стран весьма различно. Вряд ли можно утверждать, что жителям Украины, Польши или Грузии, а уж тем более Литвы присущи «пассивность, выученная беспомощность, привычка переносить унижения и очень высокая адаптивность».

На гигантской территории Российской империи с ее различиями в климате и методах хозяйствования крепостничество имело разные формы. В Сибири и на Севере крепостного права не было никогда. 

Система социального контроля

Как пишет современная исследовательница крепостного права Елена Корчмина, доцент Болонского университета, крепостничество было сложной формой социального контроля, а не просто постоянным бессмысленным насилием и угнетением.

Помещики не брезговали и платить крестьянам (как собственным, так и чужим) за сдельную работу — помощь в уборке урожая или даже работы по дому, например мытье полов. Помещики зависели от крепостных — за налоговые недоимки садился в «холодную» помещик, а не крестьяне. Крестьяне, ходившие на заработки, пользовались услугами помещиков для перевода денег семьям.

В 1841 году, в глухие годы николаевской реакции, помещик из Черниговской губернии, математик и статистик, сторонник отмены крепостного права Андрей Заблоцкий-Десятовский написал записку «О крепостном состоянии в России». В этом документе, немедленно засекреченном царскими чиновниками, он разделил крестьян на оброчных и издельных.

Первые пользовались немалой степенью самостоятельности. Обрабатывали помещичью землю самостоятельно и рассчитывались с помещиком деньгами — платили оброк. Многие и вовсе не обрабатывали землю, а занимались кустарным производством и торговлей или работали в городах, получив у помещика паспорт. Таков был мой предок. О нем — позднее.

Вторые работали на себя и на помещика — несли барщину. В 1797 году Павел I ограничил барщину тремя днями в неделю, а по воскресеньям эксплуатировать крестьян запретил. Но, как писал Заблоцкий-Десятовский, помещики зачастую это правило не соблюдали и требовали от крестьян работать и в воскресенье.

Чье крепостное право хуже

Заблоцкий-Десятовский свидетельствует: «Оброчные крестьяне находятся преимущественно в губерниях северо-восточных, в Московской и окружающих ее», — то есть на территории нынешней России. По данным Инны Игнатович, известной исследовательницы крестьянского движения в России, одной из первых женщин-историков в России, перед отменой крепостного права в Российской империи на территории нынешней центральной России, в Нечерноземном районе большинство крепостных — 58,9% — были «оброчными». Самый высокий процент Игнатович зафиксировала в Ярославской и Костромской губерниях — 87,4% и 87,5% соответственно. Оброк платили 84% вологодских крепостных и 68% подмосковных. Плата редко превышала 35% от дохода крепостных.

А вот издельные крестьяне, работавшие на барщине, преобладали среди крепостных на территориях с более плодородными землями. Так, в Черноземном районе нынешней России Игнатович насчитала 71,2% издельных крестьян, а на землях нынешней Украины, включая территории, ныне захваченные Россией — 99,9%.

По данным Игнатович, именно на территории Украины была распространена самая жестокая форма крепостничества — месячина. Помещики малонаселенных земель, например Херсонщины, не выдавали крестьянам землю в наделы, а ежемесячно расплачивались за барщину продуктами питания — хлебом, крупой и мясом. Барщина в таких поместьях была самой тяжелой. Крестьяне-месячинники фактически находились на положении самых настоящих рабов. Но встречалась такая форма эксплуатации крайне редко, современники считали ее нездоровой аномалией.

Что же, украинцы должны быть пассивными беспомощными приспособленцами? Но реальность не такова!

«Вольные хлебопашцы»

Авторы текста забывают и еще одну важную деталь. У крепостных крестьян в царской России было самоуправление — все отношения крестьян с помещиком и государством решала крестьянская община. От распределения трудового и налогового бремени до выдачи рекрутов в царскую армию. Многовековой неформальный институт «сельских обществ» был узаконен в 1838 году реформой графа Киселева как орган самоуправления государственных крестьян.

И вот еще один немаловажный факт, на который авторы травматической истории России не обращают внимания. Государственные крестьяне согласно последней, X ревизии 1857–1859 года, составляли 38,5% населения империи. И их положение кардинально отличалось от положения крепостных в лучшую сторону.

По закону, они обладали правоспособностью — могли выступать в суде, заключать сделки, владеть собственностью, вести розничную и оптовую торговлю, открывать фабрики и заводы. Земля, на которой работали такие крестьяне, считалась государственной, но это не мешало им продавать ее и покупать. Эти крестьяне могли менять место жительство и даже менять сословие — становиться мещанами или купцами. Государственные крестьяне, как и крепостные, платили подушную подать, а с короной расплачивались оброком, свободно распоряжаясь и землей и урожаем.

По данным X ревизии государственных крестьян в Российской империи было больше, чем крепостных, — 24,5 млн человек против 23 млн. Ни те, ни другие не составляли подавляющего большинства населения, как утверждают авторы «Травматической России».

С тех пор прошло 164 года. Никаких крепостных больше нет, а о крепостном праве в РФ вспоминают в связи с требованием к врачам отрабатывать по назначению 3 года или военной службе по призыву.

Семейная травма

Предок мой, Михаил Семенович Щепкин родился в 1788 году крепостным в Курской губернии, учился в Суджанском народном училище и стал актером в крепостном театре своего хозяина графа Волкенштейна. Карьера задалась. Специально для него украинский поэт Котляревский написал несколько ролей. Михаил Семенович выступал в Харькове, Полтаве, Москве и Петербурге. В 1822 году поклонники выкупили его на волю, собрав деньги по подписке.

Две его дочери — Фекла и Александра стали актрисами. Старший сын Николай был книгоиздателем, печатал Некрасова и Огарева. Издал «Народные сказки» Афанасьева. Средний, Петр, стал товарищем (заместителем) председателя Московского окружного суда. Младший, Александр, служил по казенному (налоговому) ведомству, стал действительным статским советником, арендовал на старости лет у Тургенева Спасское-Лутовиново.

Внук, Николай Николаевич, левый кадет, стал депутатом царской Государственной думы. После октябрьского переворота участвовал в так называемом «Всероссийском национальном центре». В 1919 году был расстрелян ВЧК вместе со своим зятем, моим прадедом Сергеем Лагучевым.

Жена Сергея, дочь Николая Николаевича, Евгения Щепкина, ботаник, умерла в 1922 году. Ее сын Сергей, мой дед, стал доктором медицинских наук, воевал военврачом, заведовал лабораторией в Институте медицинской генетики АМН СССР.

Потомками крепостных были знаменитый адвокат Федор Плевако, художники Василий Тропинин и Орест Кипренский, украинский поэт Тарас Шевченко и русский писатель Антон Чехов. Купцы Елисеевы и заводчики Морозовы тоже вышли из крепостных.

Вряд ли все эти люди всю жизнь страдали от «пассивности и выученной беспомощности».

Потомки крепостных свергли царский режим. Их потомки свергли советскую власть. Это они добились независимости Литвы и Польши в 1918 году. Проголосовали за независимость Украины в 1991 году.

Сейчас потомки крепостных с оружием в руках защищают Украину от российского вторжения.

Может быть, в психологических теориях национальной травмы что-то не так? В истории каждой страны Европы есть и рабство, и войны, и гекатомбы, и оккупация и фашистские режимы. Вероятно, ответ на вопрос, что не так с российским обществом лежит в области экономики и политики, а не медицины?

Стоит уже перестать использовать романтическую литературу первой половины XIX века как главный источник и составную часть теорий о российском обществе.