«Служение» государству, представляемое кремлевскими идеологами важным элементом российской реальности и чуть ли не высшей ценностью, присущей всем без исключения россиянам, — не более чем фикция, за которой скрывается самый выгодный вид бизнеса: обращение перекладываемых на общество издержек в личные выгоды и доход. Полное посвящение себя данной увлекательной деятельности было и остается главной причиной единства и сплочения бюрократии, именно эта деятельность превращает российскую систему в то, что я уже давно назвал «коммерческим государством».
Однако за годы войны его сущность и принципы функционирования претерпели важные изменения.
Война изменила коррупцию
«Коммерческое государство» по определению не может быть правовым — а потому предполагает огромное количество неформализованных договоренностей и опирается на сложную сеть межличностных связей и отношений. Помимо этого, его функционирование всегда предполагало наличие как «зоны риска» (в которой, собственно, и совершался бюрократический «бизнес»), так и «зоны комфорта» (где происходило накопление его результатов). Это разделение касалось и чиновников, и политиков, и олигархов: зарабатывали они в России, а накапливали богатства за границей (что формировало в России т. н. «офшорную экономику»).
Естественно, всё это было привилегией высшего слоя бенефициаров режима — большинство «пешек» и «шестерок» удовольствовались доходами, которые обеспечивали им повышение качества жизни совершенно иного масштаба, чем требовавшее создания глобальной инфраструктуры отмывания денег. Много лет назад я даже предлагал разделять эти два вида обогащения, называя их — разумеется, достаточно условно, — коррупцией и взяточничеством.
В таких условиях любая «национализация элит» оценивалась элитой как угроза, а каждый всплеск «патриотического» угара оказывался сигналом к резкому ускорению оттока капитала из страны — так что об отказе даже от официального владения зарубежными активами не приходилось мечтать. В конце 2010-х годов вышло несколько рейтингов иностранной собственности чиновников, аресты крупных коррупционеров сопровождались оглашением длинных списков их зарубежных активов, а о размерах «законспирированного» имущества и активов можно было только догадываться.
Война резко изменила расклад. Вопреки ожиданиям, основной удар российским олигархам и коррупционерам был нанесен именно с Запада: значительная часть их собственности была заморожена, возможность использования другой стала зависеть от визовых ограничений — но Кремль в первые военные годы не изменил отношения даже к предпринимателям, сохранявшим «связи с заграницей».
А затем возникли два новых тренда, один суровее другого.
Первый хорошо задокументирован аналитиками и журналистами и касается национализации («деприватизации») активов многих крупных предпринимателей и передачи их либо в государственную собственность, либо в управление еще более близких Кремлю людей, чем их бывшие владельцы. В 2024–2025 гг. этот тренд многие называли потенциально разрушительным, так как он якобы мог привести к расколу между бизнесом и властью — что, на мой взгляд, вряд ли стоило воспринимать серьезно, так как бизнес в России утратил субъектность вслед за отечественным населением и потому значимого беспокойства властям не доставляет. Казавшийся исключительно масштабным, этот тренд, как и следовало предположить, в последнее время стал ослабевать, так и не приведя к «раскулачиванию» самых крупных российских предпринимателей.
Второй, насколько можно судить, формируется на наших глазах и выглядит намного более интригующим. Он связан с резким ростом числа коррупционных расследований в отношении чиновников «среднего» уровня, никогда ранее не замеченных в бизнесе и не бывших прямыми ставленниками кремлевских фигур — и первые же случаи таковых указывают на удивительную специфику деятельности российских бюрократов. Недавно аудитор Счетной палаты Андрей Батуркин, выступая в Государственной думе, сообщил о беспрецедентной волне конфискаций активов у фигурантов дел коррупционной направленности: государству передано имущества более чем на 100 млрд рублей. Похоже, это только начало, и речь идет не столько о «держателях» чужих средств (каковым, скорее всего, был и знаменитый полковник Дмитрий Захарченко и ему подобные), сколько о самих взяточниках, для которых настали тяжелые времена.
А подтачивается ли режим?
В последнее время сообщения об арестах преступно нажитого приходят практически каждый день. И речь не идет о квартирах в Майами, виллах и виноградниках в Италии или счетах в Швейцарии. Отметим лишь несколько случаев: пару недель назад приставы арестовали собственность депутата Госдумы от «Единой России» Андрея Дорошенко и экс-депутата Анатолия Вороновского: в список попали 120 объектов недвижимости, а также доли в 27 компаниях, занимавшихся в основном инфраструктурными проектами.
Следом у бывшего прокурора Виктора Фомина арестовали 52 объекта недвижимости, которые все были оформлены на его мать.
У экс-чиновника «Уралуправтодора» Алексея Борисова и его родственников нашли 19 земельных участков, 15 домов, 26 квартир, 12 машиномест и 40 нежилых помещений.
Владельцами 50 объектов недвижимости, 15 земельных участков и 10 автомобилей оказались бывший мэр Сочи Алексей Копайгородский и его жена.
Чемпионами пока остаются судьи: у бывшего главы Краснодарского краевого суда Александра Чернова и связанных с ним четырнадцати человек и четырех компаний конфискованы активы на сумму в 13 млрд рублей, а Аслан Трахов за годы работы на посту главы верховного суда Адыгеи приобрёл 114 земельных участков, 26 домов и несколько торговых центров.
Примеры подобных «спецопераций» российских правоохранителей множатся день ото дня.
Во многом происходящее подтверждает мою давнюю гипотезу о разных инфраструктурах коррупции и взяточничества: первая имеет масштабы, не предполагающие национальной локализации, зато второе, как выясняется, в российских условиях организовано предельно незамысловато. Изобретательность чиновников среднего звена ограничивается привлечением к процессу ближайших родственников и скупкой обеспечивающей пассивный доход недвижимости в основном в пределах собственного же региона. «Нажитое непосильным трудом» становится настолько легкой добычей силовиков, что бóльшая часть конфискованного пока не монетизирована и не направлена в бюджет.
И тут не может не возникнуть самого важного вопроса: в какой степени происходящее способно стать фактором подрыва единства российской бюрократии или, как минимум, ее демотиватором, подтачивающим опору режима?
Пока процесс идет без особых проблем: фигуранты признают вину, раскаиваются и отправляются в места лишения свободы; исключениями выступают разве что резонансные суициды, но ничего похожего чуть ли не войсковые операции типа готовившегося (по словам руководителя Следственного комитета Александра Бастрыкина) около двух лет захвата уважаемого мэра Махачкалы Саида Амирова мы пока не наблюдаем.
Возможно, в условиях относительной закрытости страны так и будет продолжаться — в конце концов, нельзя не учитывать сталинского опыта чисток, когда советская бюрократия «прореживалась» десятилетиями, практически не утрачивая ни своей функциональности, ни лояльности высшей власти, но не исключено и то, что обстоятельства все же серьезно изменились: если исходить из чисто коммерческой мотивации коррумпированного чиновничества (а никакой иной я себе представить не могу), готовность его представителей становиться сакральными жертвами Кремля не стоит преувеличивать — как и желание разного рода бывших начальников проследовать транзитом через сизо на передовую (назовем ее так) специальной военной операции.
Ответ на этот вопрос мы, вероятно, получим довольно скоро — и зависеть он будет от того, насколько продолжительной и настырной окажется новая кампания по борьбе с взяточничеством. Логика организации российской системы власти заставляет считать, что она должна закончиться скорее раньше, чем позже — так как бюрократическое сословие вряд ли расположено жить и (относительно) нормально функционировать в условиях постоянного стресса. Но нельзя исключать, что по крайней мере одной из причин происходящего стало сокращение «кормовой базы» по мере нарастания экономических проблем и полного отсутствия ориентиров завершения войны.
Возможно и еще одно объяснение, связанное со стремлениями силовиков постоянно демонстрировать свои роль и значение основы системы и ее защитников — что не исключено, так как спецслужбы сейчас действуют не столько как исполнители воли государства, сколько как его субституты. Но какая бы из версий ни была верной, ни одна не может принести бюрократии успокоения: на неопределенный срок она превращается из «краеугольного камня» в весьма уязвимый элемент.
На это могут возразить, что устойчивость путинского режима базируется на лояльности «императору» его ближайших — и, вероятно, верных — соратников. Это объяснимое, но в то же время неочевидное, утверждение.
Как уже было сказано, бюрократическая система, выстроенная в стране, где не действуют никакие формальные правила, представляет собой систему, где доминируют личные связи между отдельными звеньями. Цепочки таких связей могут быть исключительно длинными и сложными, и не вполне ясно, как удары по отдельным их элементам могут отозваться в других. Отчуждение бюрократии от Кремля чревато серьезными угрозами путинской власти, так как чиновничество может инстинктивно начать «присматриваться» к другим «защитникам» существующего порядка: в отличие от самого кремлевского вождя, ему не нужны ни Донбасс, ни вся Украина — ему нужно продолжать в спокойствии и сосредоточении грабить собственную страну, которую сегодня разрушает путинский синклит.
Так что я не стал бы преуменьшать риски, вызываемые попыткой властей начать наступление на чиновничий класс…
