Недавняя статья уважаемого Михаила Крутихина о войне против Ирана интересна прежде всего тем, что он предлагает смотреть на происходящее не с геополитического ракурса — то есть целей вроде уничтожения ракетного потенциала, ядерной программы или свержения режима аятолл, — а через призму материальных соображений США. В его интерпретации, главный американский интерес — повысить цены на нефть, оживить инвестиции в добычу и упрочить позиции США на мировом нефтяном рынке. Создание военно-политической напряженности в Персидском заливе как раз и служит этим целям.
Контроль над ресурсами
В этом подходе есть своя логика. Нефть и в самом деле остается важнейшим элементом нынешней войны. Но объяснять политику Дональда Трампа исключительно интересами американской нефтяной отрасли — значит слишком сужать масштаб происходящего. Верно, что рассчитывать на моральные принципы Трампа наивно, их отсутствие он уже демонстрировал, и весьма последовательно. Но и представлять дело так, будто его решения продиктованы прежде всего заботой о прибылях нефтяников, тоже упрощение.
Материальные мотивы здесь, скорее, другого порядка: более широкие, стратегические и, если угодно, более архаические. Речь идет не столько о лоббизме нефтянки, сколько о попытке вернуть внешнюю политику США к логике нового колониализма. Если присмотреться к риторике и действиям Трампа с самого начала его нового президентского срока, бросается в глаза одна повторяющаяся линия: повышенное внимание к территориям, богатым природными ресурсами, и к ключевым транспортным артериям.
Сначала были Канада и Гренландия. В первом случае Трамп в привычной для себя манере говорил о Канаде как о 51-м штате, а канадские лидеры прямо связывали этот интерес с природными ресурсами страны. Во втором — ожила идея американского контроля над Гренландией, обоснованная соображениями безопасности, хотя трудно не заметить и экономический подтекст, связанный с Арктикой, сырьевыми богатствами и будущими транспортными маршрутами. Когда на этом направлении США столкнулись с сопротивлением союзников — того самого «цивилизованного мира», для которого неприемлем силовой передел территорий, — фокус сместился туда, где сопротивление слабее, а режимы токсичнее: Венесуэла, теперь Иран. В той же логике в поле внимания оказываются и другие страны — Украина с редкоземельными металлами, Белоруссия с калийными удобрениями.
Именно здесь становится видна первая стратегическая цель. Она заключается не в повышении цен на нефть как таковых, а в стремлении поставить под американский контроль или, по меньшей мере, под американское управление ресурсные системы отдельных стран. В случае Венесуэлы это уже проявилось довольно откровенно: Вашингтон после силового свержения Мадуро не только смягчил санкционный режим, но также открыл дорогу для новых соглашений западных компаний с государственной PDVSA, направляя платежи и экспортные потоки через контролируемые механизмы. Это все больше напоминает новую форму внешнего управления ресурсной рентой.
С Ираном логика может быть похожей. Если убрать словесную шелуху о борьбе со злом и посмотреть на практику, возникает вполне приземленная гипотеза: задача состоит в том, чтобы либо сломать нынешний режим, либо настолько ослабить его, чтобы включить иранские ресурсы в более управляемую систему поставок. Не обязательно прямым административным способом, как это делали старые империи. Скорее — через комбинацию силового давления, санкционной архитектуры, политической перестройки и последующего допуска «правильных» компаний к ключевым активам.
Контроль над маршрутами
Но этим дело не ограничивается. Есть и вторая цель — контроль не только над ресурсами, но и над маршрутами их перемещения. Трамп с самого начала нового срока демонстрировал почти навязчивое внимание к транспортным узлам. Он угрожал «вернуть» Панамский канал, требовал особого режима прохода для американских государственных и военных судов и добивался сокращения китайского присутствия в инфраструктуре вокруг канала.
Под этим давлением начался пересмотр сложившейся архитектуры управления каналом. Американский консорциум договорился о приобретении ключевых портовых активов у входов в канал у гонконгского оператора, а Панама объявила о выходе из китайской инициативы «Один пояс, один путь» и начала пересматривать совместные инфраструктурные проекты с Китаем. Формально суверенитет над каналом остался у Панамы, но фактически баланс влияния в зоне канала заметно сместился в пользу США.
Ту же логику можно увидеть и на Южном Кавказе. Новый транспортный коридор TRIPP (Trump Route for International Peace and Prosperity) через юг Армении, который должен соединить основную территорию Азербайджана с Нахичеванью и далее с Турцией, по сути, отводит США долгосрочную роль не просто внешнего гаранта, а обладателя эксклюзивных прав на развитие стратегического транзитного участка. Формально маршрут будет действовать по армянскому праву, но Вашингтон получает возможность передать его инфраструктурное развитие и управление специально созданному консорциуму с доминирующим участием американской стороны. Это уже не классическая дипломатия и не просто посредничество. Это попытка встроиться непосредственно в архитектуру региональной логистики.
Даже публичные требования Трампа о бесплатном проходе американских судов через Суэцкий канал показывают, что речь идет не об одном частном эпизоде, а о более широкой установке: ключевые мировые артерии, в его понимании, должны работать на особых условиях для США.
Если собрать эти элементы вместе, получится довольно цельная картина. Речь идет о стремлении контролировать не только добычу, но и каналы движения — сырья, энергии, торговли и транзита.
То есть о старом имперском инстинкте в современной упаковке.
Геоэкономическая схватка
Именно поэтому я бы не делал главным мотивом войны интересы американской нефтяной отрасли.
Во-первых, эта версия слишком напоминает упрощенную теорию заговора: будто бы Вашингтон способен почти лабораторно «подогревать» рынок, дозируя напряженность на Ближнем Востоке. Практика показывает обратное. Конфликты такого размаха плохо управляются и очень быстро начинают жить собственной жизнью, втягивая стороны конфликта в «ловушку эскалации», когда более мощная сила заинтересована в продолжении атак для демонстрации превосходства на фоне снижения результативности. Белый дом уже обсуждает переброску сухопутных войск в регион, а Пентагон запрашивает у Конгресса дополнительные 200 млрд долларов на финансирование военных действий, которые, по оценкам отдельных законодателей, могут обходиться США в суммы порядка 1 млрд долларов в день.
Даже недавние удары Ирана по крупнейшей газовой инфраструктуре Катара — одного из ключевых мировых поставщиков СПГ — показали, насколько быстро «управляемая турбулентность» превращается в системный риск. В таких условиях речь идет уже не о корректировке цен, а о риске цепной эскалации в регионе и резких скачках на энергетических рынках. Все чаще звучащие прогнозы роста цен на нефть до экстремальных уровней в случае затяжных перебоев с поставками через Ормузский пролив — еще одно напоминание о том, что подобные кризисы легко выходят из-под контроля.
Во-вторых, высокие цены на нефть для Трампа политически опасны. Они не только помогают отдельным производителям, но и бьют по американскому потребителю — через инфляцию, рост цен на топливо и удорожание повседневных товаров. По некоторым данным, с начала войны с Ираном галлон бензина в США уже подорожал примерно на треть. В условиях внутренней политической конкуренции это напрямую конвертируется в риски потери электоральной поддержки в преддверии ноябрьских промежуточных выборов в Конгресс. Не случайно администрация США уже пошла на временные послабления в отношении российской и даже иранской нефти, застрявшей в танкерах, разрешив отдельные сделки ради снижения давления на цены и стабилизации рынка. Помимо этих мер, которые потенциально могут вывести на рынок около 100 млн баррелей российской и до 140 млн баррелей иранской нефти, США объявили о высвобождении 172 млн баррелей из стратегического резерва, а страны Международного энергетического агентства договорились дополнительно направить на рынок порядка 400 млн баррелей из своих запасов.
Такое поведение плохо сочетается с идеей, что Белый дом сознательно стремится поддерживать дорогую нефть. Скорее наоборот: Вашингтон пытается одновременно вести силовую политику и тушить ценовой пожар, который сам же и разжигает. Поэтому нефть здесь важна, но лишь как часть более широкой конструкции. В центре — не цена барреля как таковая, а право распределять доступ к ресурсам и маршрутам в мире, который все больше рассматривается из Вашингтона как пространство стратегического соперничества с Китаем.
Именно в этом контексте и нужно понимать «ресурсную» навязчивость Трампа. Редкоземельные металлы в украинской повестке, нефть — в венесуэльской и иранской, калийные удобрения — в белорусской, арктические богатства Канады и Гренландии, каналы и транзитные коридоры — все это не набор случайных эпизодов, а проявления одной и той же установки: кто контролирует ресурсы и пути их движения, тот выигрывает большой геоэкономический поединок.
