Сквозняк — одна из загадочных обсессий русскоговорящей культуры. Если дети растут в обеспеченных семьях, где родители застали СССР или почему-то воспроизводят тогдашние традиции, им с высокой вероятностью будет везде холодно. Их приучили к тому, что из открытых окон дует, и от этого можно заболеть. Волны бытовых вирусов, в том числе опасных для жизни, никто не отменял. Здесь речь о стойком стереотипе, что заболеть можно от слабого движения воздуха в помещении, где натоплено до одури, как повелось в отсталых сырьевых экономиках.
Озабоченность «хорошим образованием» сродни озабоченности сквозняком. Уж такой порядок, хоть ты тресни. С точки зрения реального наполнения, образование не так уж важно. На первый план выходят факторы престижа и доказательства причастности нужному кругу.
Учился «бог знает где» — выпал из обоймы, даже если потом помогли семейные связи. Образование делает эти связи не такими откровенными и грубыми, дарит им изящную аранжировку. Твое место в круговой поруке сильно вырастает в цене, если твоя дипломная работа о соотношении «легкого» и «темного» стиля в окситанской поэзии была защищена с отличием. Но защита точно такой же темы в провинциальном пединституте не будет стоить почти ничего. Будь ты хоть семи пядей в любом месте.
Картина безрадостная и безнадежная.
Всегда готовы к прошлой войне
Само по себе образование имеет практический смысл только при одном условии — если оно дает конкретное ремесло. Пекарь делает хлеб, сантехник чинит унитаз, программист пишет код. Когда появляются новые рецепты и совершенствуются технологии — профессионалы их осваивают, имея базу и расширяя навыки.
В обширном поле социально-гуманитарного знания человек либо застывает в том, как его учили, либо несколько раз в жизни кардинально переучивается. Первый случай более распространен, когда человек не работает по специальности. Второй — когда пополняет ряды рискованного прекариата, зарабатывающего наукой и медиа.
Невозможно, как считалось в ныне уже далекие советские годы, выучиться чему-то в университете, а потом применять полученные знания. Мир меняется быстрее, чем учебная программа самого передового вуза. Лет 10–12 назад мне запомнился пример со списком наиболее востребованных профессий, который ежегодно составляет Forbes. Ни одна из профессий, ежегодно слегка обновляющих первую десятку этого списка, не встречается в программах специальных и высших учебных заведений.
С тех пор как я впервые подробно изучил этот список, упомянутые в нем тогда спец по облачным сервисам и разработчик ИИ уже представлены в системе IT-образования. То же самое можно сказать о нутрициологах и гериатрах, хотя их скорее тоже переучивают на дополнительных программах. С андрагогией (обучением взрослых) и социальной поддержкой пожилых людей (также фигуранты списка Forbes, простите за каламбур) все еще более условно. Три месяца ликбеза по основным темам, выдача сертификата — ясное дело, за приличные деньги — и вперед!
Образование в данном случае – скорее набор ритуальных действий, инвестиции в которые предельно сокращены.
Дальше, как уже было сказано, решают социальные связи, принадлежность кругу и все такое прочее, что на рубеже XX–XXI века вполне безуспешно пытались конвертировать в процесс «объективного отбора» по критериям. И система рекрутинга оказалась перегружена настолько, что в настоящее время представляет собой все тот же набор пустых ритуальных формул и действий, идеальное выполнение которых ничуть не гарантирует, что работник, выигравший конкурс, действительно будет чего-нибудь стоить. Навыки интервью — отдельно, «работать работу» — отдельно.
Здравствуй, родной пузырь… и прощай
Когда люди уезжают за границу, они вывозят туда свои устоявшиеся представления, которым предстоит встретиться с новыми условиями жизни. Кто-то сразу пытается адаптироваться, не питая иллюзий о востребованности своих навыков за пределами привычного мира. Кто-то сопротивляется, отрицает, избегает и держится за старые модели, надеясь перекантоваться и в идеале вернуться обратно, когда «все это кончится». Речь не о рациональности, но лишь о вере, надежде и любви…
Вторая из указанных стратегий вероятна, когда люди вообще не имеют опыта жизни за границей. Но, как ни странно, вероятна она и в исполнении тех, кто как раз привыкли проводить за границей много времени. Круг обеспеченных жителей постсоветской Восточной Европы с опытом сезонных выездов на летние квартиры повторяет в эмиграции исторически проверенные практики.
Многие из них почти не интересуются жизнью у себя в Сербии или Черногории, вздыхая по театральным премьерам и премиальным выставкам. И даже жизнь в Париже не спасает от закукливания в своем кругу. Это психологически объяснимо и естественно — странно было бы призывать избавляться от этой зависимости, объявляя ее патологической.
Если же такие эмигрантские семьи по каким-то причинам неплохо обеспечены, они и отдают своих детей в школы, где им будут гарантировать привычно-эксклюзивные образовательные услуги, да еще и поддерживать русский «на должном уровне». Это тоже своего рода ритуальная формула, потому что неизвестно, какой уровень является должным в странах рассеяния. Язык поддерживается, пока он нужен. Поэтому старшие дети иммигрантов, как правило, пользуются как устным, так и письменным языком, постепенно теряя грамотность, но сохраняя навыки чтения. У младших, переехавших в нежном возрасте, часто сохраняется только устная речь. При определенных усилиях со стороны внуков она может сохраниться и у них. Мало ли, внучка так любит бабушку, что проводит с ней много времени, общаясь с ней на ее экзотическом языке.
«Переходные» школы сами по себе вполне имеют смысл для тех, кто нуждается в поддерживающей терапии. Причем это, как правило, не дети, которые в массе своей более или менее легко интегрируются в новую языковую среду. Это их родители, внутри которых пульсируют раны новых страхов и полыхают костры старых амбиций — можно вывести человека из Москвы, но что делать с Москвой в человеке, и так далее. Видимо, школы, которые задирают внушительный ценник, чтобы привлечь соответствующего потребителя, являются неизбежным этапом в освоении жизни за границей, который ныне переживает очередная эмигрантская волна.
Но этот этап скоро кончится — тут уж как пить дать. Тогда все буквально устаканится: дорогие частные школы станут более адекватными, а большинство детей разойдутся по школам в своих странах, где им жить, по меньшей мере, на этапе универсального среднего образования. По-другому просто не может быть. Лишь самые упорные и на всю жизнь напуганные будут продолжать кормить нелепо большими гонорарами некие аналоги закрытых школ по модели романов Джоан Роулинг, созданных с целью дойки нервных родителей. Устойчивый процент которых есть не только в восточнославянских культурах.
Точно так же и в этих культурах надуманно престижное образование — далеко не единственный путь к благополучной жизни. Солидные авторитетные университеты США и Великобритании, столь обожаемые родителями из стран (пост)тоталитарного происхождения, еще сохраняют остатки могущества, но информационная революция сделала свое дело. Образование не перестало быть значимым, оно лишь делается все более гибким и условным.
Люди перестают получать сведения, но все больше учатся учиться. Поэтому и сам период «студенчества» постепенно меняет свой прежний смысл и растягивается едва ли не на всю жизнь. Без всякой оглядки на престиж и круг.
