С одной стороны, политики и правительства ведущих стран мира и страновых объединений, от России и ЕС до США и Ирана, показали, что готовы в значительно большей степени, чем предполагалось, пренебрегать экономическими рисками при принятии военно-политических решений. Соображения экономической рациональности перестали выступать жестким ограничителем для военной эскалации или административных ограничений.
С другой стороны, мировая экономика оказалась существенно более устойчивой к военно-политическим шокам, чем предполагалось. Во многих случаях фактический ущерб реальным экономическим процессам оказался заметно ниже прогнозов. Это в полной мере относится к санкциям против российской экономики: они привели к значительным изменениям в структуре потоков и ценовым дисконтам, но не вызвали значительной дестабилизации, которая ожидалась.
Экономика справляется
Одна из причин – в том, что Запад перестал быть главным источником капитала и технологий, а его доля в мировой экономике существенно сократилась в сравнении с 1990-2000 годами. Российская экономика демонстрирует, что без включения в санкционную коалицию стран глобального Юга санкционное давление может в лучшем случае ограничить потенциал экономического развития санкционируемой страны на горизонте нескольких десятилетий, но не спровоцировать немедленную экономическую катастрофу, влекущую смену режима или уступки с его стороны.
Экономические проблемы Кубы или Венесуэлы связаны в первую очередь с неэффективностью их собственных правительств и лишь частично – с внешними ограничениями.
Еще более важной причиной низкой эффективности любых санкций стала гибкая реакция международного бизнеса. При наличии платежеспособного спроса любые разрывы традиционных связей быстро восстанавливаются – перенаправляются логистические и финансовые потоки, меняются рынки сбыта, находятся новые источники технологий, возникают альтернативные методы расчетов и так далее. Танкеры легко меняют флаги или формальных владельцев. Малые страны вдруг становятся крупными транзитерами санкционной продукции – даже вопреки желанию собственных правительств.
Аналогичная картина наблюдается и в сфере прямого военного воздействия на инфраструктуру. Взаимные удары России и Украины по энергетическим объектам оказывали ощутимый эффект в моменте, но на более длинномвременном горизонте эффект оказался ограниченным – за счет восстановления, перераспределения нагрузок и адаптации систем.
Происходящее вокруг Ормузского пролива демонстрирует схожую логику: несмотря на резкое снижение прозрачного трафика и рост рисков, потоки отнюдь не обнуляются. Танкерные перевозки через проливпродолжаются, пусть и с меньшей интенсивностью; быстро задействуются обходные маршруты, повышается загрузка альтернативной инфраструктуры.
Экономика не столько избегает потерь, сколько перераспределяет их во времени и среди участникам, сохраняя функциональность даже в условиях серьезных внешних шоков.
Поправка на гибкость
С точки зрения глобальных перспектив это одновременно и хорошая, и плохая новость.
С одной стороны, наблюдаемая устойчивость экономических систем, вероятно, повысит склонность политиков к эскалации локальных конфликтов. Если экономические последствия воспринимаются как управляемые и ограниченные, то они перестают играть роль сдерживающего фактора при принятии военно-политических решений.
С другой стороны, та же самая устойчивость снижает вероятность того, что подобные конфликты будут перерастать в глобальные гуманитарные или экономические катастрофы. Способность экономик адаптироваться, перенаправлять потоки, восстанавливать инфраструктуру и поддерживать базовое функционирование систем означает, что даже при наличии серьезных шоков последствия для повседневной жизни и обеспечения базовых потребностей будут ограниченными – особенно если мы говорим о мировой экономике в целом, а не об отдельных странах или товарных цепочках.
А тогда и анализ перспектив подобных конфликтов требует существенного пересмотра. Традиционно анализ строится вокруг того, какие именно элементы инфраструктуры могут быть разрушены, какие узлы критически важны и незаменимы, какие технологические решения не имеют альтернатив. Такой подход систематически переоценивает хрупкость систем и недооценивает их адаптивность. Практически игнорировался вопрос, какие альтернативные решения могут быть задействованы — пусть менее эффективные, более дорогие или сопряженные с дополнительными рисками.
Теперь, когда выяснилось, что гибкость глобальных технологических и логистических цепочек существенно выше, чем считалось, целесообразно строить анализ как военных, так и санкционных воздействий не на их краткосрочном или непосредственном эффекте, а на выявлении и оценке способов обхода ограничений.
Практика показывает, что такие альтернативы возникают быстрее и в большем количестве, чем это закладывается в прогнозы. В частности, через Ормузский пролив идут не только формально одобренные Ираном танкеры, но и одобренные неформально, через индивидуальные коррупционные договоренности, например, с функционерами КСИР, и неодобренные вовсе, чьи владельцы сознательно принимают на себя повышенные риски, игнорируют страховые ограничения и проводят танкеры через пролив с выключенными транспондерами.
Безотносительно к ситуации конкретно вокруг Ормузского пролива, риск-анализ в условиях современных конфликтов разумнее строить не столько от сценариев разрушения и ограничения, сколько от оценки возможностей восстановления и обхода. Ключевой вопрос, повторю, — не в том, что может быть уничтожено, а втом, каким числом альтернативных решений располагает система для восстановления или замещения утраченногофункционала.
Как показывает практика, таких решений всегда оказывается, значительно больше, чем способно представить большинство аналитиков.
Секрет прост: тот, кто нашел решение, позволяющее обойти санкции или иные барьеры, зарабатывает многократно бóльшие деньги, чем самый толковый аналитик. Над решением каждой из подобных проблем работает распределенная сеть из тысяч разнообразных мыслителей с ассиметричными ресурсами, а не высокоумные теоретики, сидящие в башне из слоновой кости.
