Банкротство небольшой (то ли 40, то ли 100 учеников) школы с пропиской в США и замком во Франции стало одной из знаковых дискуссий прошлой недели в русскоязычном интернете. Дискуссий, как справедливо заметил коллега, слишком значительных для такого по всем параметрам незначительного даже по меркам российской эмиграции, и уж тем более по меркам российской читающей публики события.
За пределами корпоративной отчетности и многочисленных внутренних деталей случившегося (без знания которых обсуждать ситуацию сколь-либо обстоятельно вроде бы и неприлично), есть один важный, я бы даже сказал стратегический вопрос — а нужны ли вообще такие вот школы, в которых Россию искусственно сохраняют за пределами России? Или несчастных, по версии иных комментаторов, детей давно следует отдать в районных испанские, немецкие, американские (нужное подчеркнуть) школы и не мучать их родительской ностальгией по далеким русским березкам?
Проще говоря — уместно ли существование российских школ за пределами России? С учетом того, что всем нам за последние годы популярно все объяснили и про коллективную ответственность, и про имперские замашки, и про «валите обратно в свою Рашку».
Три причины придирчивости
Отдавать ребенка в школу не «по прописке» — что московской, что берлинской (читай — осознанно) — можно в общем-то всего по трем причинам, которые часто существуют вместе, но нередко и порознь. Это социальные и психологические проблемы ребенка, пресловутое «качество образование» и стремление сохранить собственную культуру в иноземных государствах.
Итак, первая причина — низкие способности ребенка к социальной адаптации, тревожность, суицидальные риски и прочие социально-экстремальные обстоятельства, о которых много говорят психологи. Тут нечего особенно обсуждать — как нечего обсуждать курс лечения, назначенный врачом каждому конкретному человеку.
Вторая причина — загадочное, но желаемое всеми «качество образования». Здесь мы встаем на скользкую дорожку рейтингов, которые всегда и неизбежно тенденциозны. Однако большинство рейтингов упорно убеждает нас, что российское образование не только не хуже, но и гораздо лучше большинства европейских аналогов.
Возьмем, например, мировой рейтинг PISA, по которому вот уже почти 20 лет сравнивают школьников из разных стран — по их способностям к математике, чтению и естественным наукам. 2022 год — последний, когда данные PISA для сравнения школ России и Европы можно использовать более или менее уверенно.
Россию к тому времени уже выгнали в том числе и из PISA, однако она провела свой мониторинг по той же самой методике.
Результаты, в общем, довольно однобокие. По математической грамотности в Европе лучше российских школьников (503 балла) показали себя только их коллеги Эстонии (510 баллов) и Швейцарии (508 баллов). Германия, Франция, Сербия, Испания, даже знаменитая Финляндия и другие страны остались далеко позади. По чтению в Европе лучше российских школьников (504 балла) — Ирландия (516 баллов), Эстония (511 баллов), и все.
И это ведь в среднем по больнице. В эмигрантских школах — не средние, а самые что ни на есть сепарированные учителя, возможно одни из лучших, к тому же — очевидными гуманистическими моральными установками. Иначе бы они попросту не оказались в эмигрантских школах, а раздевали бы школьниц перед металлоискателями где-нибудь в Воронеже в страстном желании угодить начальству.
Итог здесь не самый политкорректный — скорее всего, любая российская эмигрантская школа объективно гораздо лучше, чем любая средняя берлинская, мадридская или белградская школа. Ничего личного — просто международные рейтинги.
Есть еще и третья причина — стремление сохранить себя и свою семью как некий культурно-социальный феномен. Безо всякого философского пафоса, просто на уровне привычного быта — от родного языка до салата оливье на новогоднем (а не рождественском, кстати) столе.
О коллективной ответственности
И вот здесь начинается самое страшное, поскольку всякие попытки заговорить об этом натыкаются на публичную порку, обвинения в имперскости и великорусском шовинизме.
Проблема, однако, в удивительной избирательности. Да, тотальная адаптация и интеграция вплоть до смешения с местным населением отчего-то считается безусловным благом и даже правилом хорошего тона в приличном обществе. Однако это правило действует по-разному в зависимости от гражданства конкретного человека. Если у тебя паспорт «неправильный» (например, российский), то тебе предписывается непременно адаптироваться под страхом общественного порицания. Если у тебя паспорт правильный (почти все остальные), то тебе предписано свято оберегать свои культурные традиции, ибо они обогащают копилку человеческой цивилизации.
Есть, наконец, один народ, который ни в какую не хотел адаптироваться и ассимилироваться даже не десятилетия, а почти два тысячелетия. Имя ему — евреи. И возникновение государства Израиль по основаниям древних текстов двухтысячелетней давности считается теперь торжеством гуманитарных и прочих цивилизационных ценностей. А тоже ведь пример тотального нежелания адаптироваться в иноземных государствах на основании представления о собственной богоизбранности. Теперь вот, пожалуйста, — пример единственной стабильной демократии на Ближнем Востоке.
Мне возразят — у россиян, дескать, коллективная ответственность, а потому и отношение к ним соответствующее. Оставим в стороне, что все издержки коллективной ответственности отчего-то сосредоточены на узкой группе эмигрантов, которые как агнцы должны отвечать вообще за все и вообще перед всеми — и перед российской прокуратурой, и перед новоевропейскими деколонизаторами, и перед очередным пакетом санкций со стороны США.
Оставим все это в стороне и поговорим про сроки давности этой самой коллективной ответственности. Если ее срок — двадцать-тридцать лет, как в пресловутой послевоенной Германии, то истово стыдиться самих себя должны и армяне, и азербайджанцы, и узбеки, и таджики, и латыши, и эстонцы, и киргизы — все они так или иначе тоже назначили кого-то из своих граждан людьми «второго сорта» и с большим удовлетворением занимались их геноцидом — кто-то истреблял их чисто физически, кто-то был гуманнее и просто вышвыривал их из своих собственных домов на все четыре стороны.
Если срок коллективной ответственности — пятьдесят-сто лет, то тут уж за каждым народом Европы найдется грешок кровавого геноцида каких-нибудь своих соседей или собственных подданных, старые-добрые традиции фашиствующей диктатуры, националистические репрессии и прочие проявления низкой человеческой натуры, которые явил миру трагический XX век.
Однако же существование армянских или турецких школ в Европе и мире — отчего-то сохранение культурных традиций в строгом соответствии с гуманитарными нормами ЕС, а существование школ российских — неловко и неуместно. Никак не возьму в толк — почему хулиганят все, а стесняться себя должны только мы?
Между прочим, у предыдущей большой волны российской эмиграции, случившейся в 1920-е годы, смелости было побольше, чем у нынешней. Поэтому, наверное, они занимались не только исключительно коллективным самоистязанием по поводу того, что они допустили в России большевистскую диктатуру, но и делали за границей хорошие российские школы и российские университеты.
Вот лишь некоторые примеры:
- Русский свободный университет в Праге (1925–1944) — до 300 студентов;
- Русский юридический институт (1922–1936) — до 500 студентов;
- Юридический факультет в Харбине (1920–1936) — 297 выпускников;
- Харбинский политехнический институт (1920–1937) — до 3000 студентов.
А еще — в Париже, Белграде, и многих других городах по всему тогдашнему западному миру. У всех этих институций понятные даты рождения и, к сожалению, не менее понятные даты смерти — в Европу пришел нацизм, а за ним большевизм, в Манчжурию — японцы и все те же большевики.
Те российские эмигрантские институции оказались в конечном счете жертвами режима, от которого они старались уберечь себя и своих студентов. Такая вот злая ухмылка истории. Кто знает, если бы они сохранились до конца 1980-х годов, то может быть в России и иных постсоветских странах к власти пришли бы не бывшие функционеры КПСС, объявившие себя демократами, а совершенно иной сорт людей. И история бывшего СССР пошла бы совершенно по иному сценарию.
В этом сценарии нам, конечно же, не пришлось бы доказывать уместность или неуместность существования российских и русскоязычных школ за пределами России — их ценность и так была бы всем очевидна.
