В The Moscow Times в сведениях об авторе этой колонки не сказано, что он экономист. Я и не экономист. Но не указано и то, что он я — феллоу в Институте политических исследований Университета Джонс Хопкинс, где изучал опыт догоняющих модернизаций. Так что не будет странным мне судить о теме, поднятой Сергеем Шелиным в статье «Как работала „мобилизационная экономика“ и кто ее соорудил 100 лет назад».
О пародиях и имитациях
Статья полна полезных историй о попытках диктатуры пролетариата, ее учреждений, старых спецов и «красных купцов» догонять Запад. Автор считает — им удалось. А когда пыль от распада финансов, транжирства резервов и убийств осела, «все заработало». Хотя и плохо.
Так может выйти теперь.
И впрямь, в СССР много что худо-бедно работало. Или работало плохо. Или совсем плохо. Население по нехватке мяса, туалетной бумаги и пива это чувствовало. А чинуши и эксперты — знали.
Но вопрос: а был ли «красный» проект (в его экономическом измерении) успешен? В плане решения поставленных перед ним задач? Или победы «мобилизации» — сказки? И даже пародировать, а не то что повторить, их нельзя иначе, как создавая новые химеры внедрений, перевыполнений, импортозамещений и т. д., о чем долдонят z-СМИ и верещит начальство.
Да и стоит ли имитировать опыт столетней давности? Включая посадки экономистов и финансистов, коих истошно-обреченно требуют турбопатриоты? Поглядим. Но — используя другую оптику. Не ту, что применил Сергей Шелин.
Случались ли в прошлом ситуации, подобные нынешней? Попытки создать мобилизационную систему? К чему они привели? Где критерии их успеха, т. е. ориентиры для властей РФ?
Страна на костях
Историю СССР переписали, но оставили сведения об индустриализации, именуемой сталинской. О том, как страну экономически мобилизовали. Многие в РФ уверены — а) быстро; б) догнав и перегнав развитые страны. Т. е. и теперь можно мобилизоваться и справиться — благодаря не предпринимателю и рынку, но госсектору, плану и рывкам вперед.
Но при критичном отношении к опыту, возможно, возникнет иная картина мобилизации, какую скрывали управленцы коллективным бессознательным.
Большинство экспертов благодаря доступу к материалам 1920-1930-х годов сейчас признает:
- большая часть официальных данных о созданных промышленных объектах, количестве и качестве их продукции — ложь, способ чиновника выжить в аду фантазии вождей;
- большинство успехов СССР — итог привлечения иностранных технологий и кадров;
- большая часть построенных объектов — ВПК;
- иностранные технологии покупаются на изъятые ресурсы, разоряющие сельское хозяйство;
- промышленность строят, применяя бесплатную рабсилу и губя миллионами людей.
На их костях возводят заводы и шоссе. Клепают ракеты. По (военно-)промышленному производству становятся вторыми. Навязывают медицину, школу и жилье. А каков итог «мобилизационных» программ? Где критерии? Вот. Производительность труда.
Самое важное для победы
Что это? Дискуссии в 1920-х соединили вопрос о производительности труда с вопросом о стратегиях мобилизационной индустриализации.
Отвечали так, что при капитализме труд более производителен, чем в феодальном обществе. А «социализм победит капитализм… тем, что обеспечит большее количество продуктов на единицу рабочей силы», — Троцкий.
«Производительность труда — самое важное для победы нового общественного строя», — Ленин.
«Социализм может победить только на базе производительности труда, более высокой, чем при капитализме, на базе изобилия продуктов…» — Сталин.
Точка!
Критерием успеха все три кровопийцы признают превышение уровня производительности труда в СССР над уровнем ее роста в капстранах. Заметим: умей в Союзе интерпретировать и эту статистику в свою пользу, так бы и сделали. Но от начала до их конца (и после конца) показатель производительности труда на российско-советской территории сильно отставал от производительности труда в развитых странах.
Часть исследователей не считает этот критерий очевидным. Но если его принять, выйдет, что в Союзе — и в первые пятилетки, и после Второй мировой — мобилизация не достигла целей. Не создала конкурентоспособной системы и эффективных технологий. Что повлекло быстрое отставание от мировых лидеров промышленной революции.
И уже это отставание определило глубину деиндустриализации 1990-х. И чем больше оно было, тем быстрее был откат даже от того, что построили Советы, где номенклатурное «изобилие продуктов» всегда было хозяйской морковкой перед носом работяги. Производительность труда по отношению к США составляла на начало перестройки (1985) 55%. А в России к 1999 году — 18% от тех же США.
Т.е. «мобилизованность» по этому критерию не дала нужных результатов. Почему?
Промысел плюс мышление
Переводя французское industriel, Карамзин в «Письмах русского путешественника» использует слово промышленность, смыслово связанное с понятиями «промысел» и «мышление». К той же сфере относится и понятие «знание».
Наука быстро идет вперед, выбрасывая на рынок знания не потоком, а порциями, и новая «парадигма» нежданно и быстро сменяет прежнюю считает в «Структуре научных революций» Томас Кун. И Мюррей Ротбард в «Экономической мысли» его поддерживает. А Петр Щедровицкий в «Понятии предпринимательской деятельности» переносит ситуацию в науке в целом в экономику, утверждая: способность а) по-своему соорганизовать факторы производства, казалось бы, доступные всем, и превращать их сочетание в источник прибыли; и б) внедрять уникальные изобретения и подходы — ключевая черта предпринимателя.
Предприниматель извлекает деньги из эксклюзивных знаний. Чем быстрее и больше производит, тем выше его добавленная стоимость. Он строит более продуктивную новую систему разделения труда — источник его прибыли. Создание оргформ, более конкурентоспособных, чем у всех в его сфере. А вокруг — коллеги рушат старые схемы разделения труда и создают новые, лучше использующие ресурсы и прибыльные.
Это ведет к «взрывному» росту производительности. А создание новой технологии, как и нового модуля системы разделения труда — к изменениям способов производства, накопления, освоения и распределения «рассеянных знаний».
Технологическое разделение работ достраивается за счет экономического разделения труда между разными предприятиями в национальной или глобальной хозяйственно-экономической системе и за счет социального разделения деятельности и знаний — в обществе в целом, пишет Макс Вебер.
Но создание продуктов требует а) строительства технологических цепочек; и б) систем производства нужных для этого знаний. Первую группу Щедровицкий называет горизонтальным разделением труда, а вторую — вертикальным. Новая система меняет социальную структуру, создает группы и классы, меняя векторы и характер их перемещений, и ассимиляции, и смену статусов.
Бюрократ vs предприниматель
Начиная с эпохи Петра I — первой в России попытки догоняющей («мобилизационной») индустриализации — авторитарный режим не способствовал развитию технологического предпринимательства. Большую часть проектов поддерживало государство. А где поддержка, там и контроль с его местной спецификой. Участие властных режимов и администраций разных уровней в поддержке промышленности, пишет историк экономики Иосиф Кулишер, обратно пропорционально степени развития предпринимательства.
Там, где позиция предпринимателя и этот социальный слой сложились, — на севере Европы в XVI, в Англии — в XVII, в США — к началу XIX века, — догоняющая индустриализация успешна. А где нет, пришлось замещать государственными «протезами».
Но почему государство не может выполнить ту же функцию предпринимателя? Коротко ответить можно, опираясь на суждения Людвига фон Мизеса. Он учит: государственное вмешательство искажает процесс возникновения, накопления, обращения и освоения знаний. А это главный процесс. Государство рвет две его конституирующие, но неразрывные части действия — замысел и реализацию. Замысливают одни. Реализуют — другие.
Когда, что и где сажать — решают одни. Сажают и пожинают другие. А кто отвечает за результат? Тут не надо богатой фантазии. Так нельзя образовать новое деятельностное знание. Но так устроен советский «реальный социализм». Государство вырывает из системы разделения труда фрагменты горизонтальной и вертикальной системы и замыкает на себя. И они не работают на эффективность, разнообразие деятельности и создание возможностей, т. е. — на развитие. А решают задачи, суть которых определяет вышестоящая оргсистема.
Это может работать, если то, к чему надо прийти, уже есть, и надо повторить (как тракторы «Форд» или камеры «Лейка»). Т.е. государство решает, может решить вчерашние задачи. Вот он — парадокс. И вызов тем, кто так действует.
Успех индустриализации (тем более — «мобилизационной») возможен там, где есть вертикальная система разделения труда, готовая, догнавши лидера (а в XX веке и сейчас это США), создать среду и ситуацию развития — видения новых форм деятельности и систем разделения труда. Т. е. предпринимательство как тип мышления и деятельности, плюс — социальный феномен. В России он складывается к концу XIX века.
Рождение и смерть
Слой этот мал — около 3000 человек на 170 млн. Из них индустрию строят 20%. А технологических предпринимателей, углубляющих систему разделения труда — 2-3 тысячи
Но базовые отрасли переживают взрывной рост. Хотя и начинает уже доминировать и гасить его административная модель индустриализации. Но Щедровицкий полагает — к началу ХХ века у России наряду с США есть шанс стать претендентом на лидерство в мировой промышленной революции, стартовавшей в XIX веке и длившейся до конца ХХ.
Шанс, правда, упущен. Имперская бюрократия слабо управляет социальными изменениями. А СССР, перехватив ее повестку, бросает на нее все ресурсы, но в 1960-х проигрывает.
Возможно, одна из причин этого сложилась в начале века, когда необходимый для развития тончайший слой людей истребила революции, гражданская война и «красный проект». Часть его эмигрировала. Большинство оставшихся погибло. А красная бюрократия кооптирует в Госплан и иные органы «мобилизационной» экономики «спецов» — бывших служащих и теоретиков вроде врага всего рыночного Юрия Ларина.
О чем увлекательно пишет Шелин.
Мобилизационный выбор
НЭП для большевиков — время собирания сил для перестройки промышленной и социальной структуры. Дискуссии обостряются. Группировки в ВКП (б) расходятся в видении целей индустриализации и ее методов. Темы споров — отношения частного и государственного капитала, «социалистическое накопление», снабжение города сельхозпродукцией, отношение к крестьянству и кулачеству.
Оставшиеся в СССР «спецы» предлагают два противоположных подхода. Один называют «естественным», второй «телеологическим». Естественный основан на дореволюционной традиции выводить тенденции развития из систематизации сведений об «объекте», т. е. территориях, социокультурных и хозяйственных укладах. Он становится основой сбора статистики. В этих рамках в 1920-х ведут исследования и делают предложения Кондратьев, Макаров, Чаянов и другие.
Телеологический подход, или «позиция плановиков-коммунистов», основан на принципах директивности: картина будущего производства лежит в основе планов размещения промышленности, а естественно-исторические условия надо кардинально менять ради цели.
Этот подход ставит во главу угла планы расположения строек — часто на пустых местах, в степи или тайге — возле месторождений сырья. К ним привязывают транспорт и создание селений и городов.
К концу 1920-х выбор сделан. И вполне «мобилизационен». Сверхвысокие темпы индустриализации и огосударствление форм участия в международном разделении труда. Т. е. построение социализма в одной стране во враждебном окружении.
Возможно, для Сталина и его группы это лишь один из первых шагов к главной цели — мировой революции. А возможно — одна из пропагандистских химер. Так или иначе…
Вакханалия планирования
…в 1925–1926 годах в Госплане и в Высшем совете народного хозяйства стартуют три программы планирования: краткосрочная — на год; перспективная — пятилетка; и долгосрочная — на 10-15 лет. Их не раз «заворачивают» и переписывают — до 1929-го, когда начальство утверждает «оптимальный» — не похожий на прежние. Еще три года его каждый месяц меняют. А разработчики планов, пишет Наум Ясный, видят —
- производительные силы в госсекторе развиваются медленнее, чем в частном;
- качество продукции госпредприятий хуже, а издержки гораздо выше, чем частных;
- госторговля не может конкурировать с частной и даже кооперативной;
- добровольной коллективизации крестьянских хозяйств нет и не будет.
В 1928-м начинается то, что назовут «вакханалия планирования». Ее завершает принятие «фантастических планов» вместо хоть малость реалистических. Но это никому не важно.
В апреле 1929-го Сталин определяет отношение к стратегии развития: «Нужен не всякий рост производительности народного труда». А «такой рост, который обеспечивает систематический перевес социалистического сектора… над сектором капиталистическим. А пятилетний план, забывающий об этом — «не пятилетний план, а пятилетняя чепуха».
Сталинцы делают ставку на обобществление экономики, развитие тяжпрома и распределение снабжения. Это объясняют и важностью повышения военного потенциала.
Если завтра в поход
Вот «Перспективная ориентировка на 1927/28 — 1931/32 годы» к XV съезду ВКП (б): «Индустриальная отсталость СССР по сравнению с… странами капиталистического мира требует повышения обороноспособности» и «создания промышленности, могущей справиться с затруднениями военного времени».
На XV съезде Сталин объявляет: «Угроза войны есть один из основных факторов нынешнего положения». А «в деревне, — добавляет Рыков, — накопление происходит в миллионах индивидуальных хозяйств, и мы не можем направлять их… с тем же успехом и плановостью, как в обобществленном секторе…» А денежки-то нужны-ы-ы!
Политбюро постановляет в три раза увеличить запланированное к производству число танков — 1500. В Европе и США для копирования покупают образцы и документацию. Кремль пытается восполнить слабость своей конструкторской базы и в 1924-м создает фирму «Амторг» и регистрирует в Нью-Йорке. Контракты заключают в массовом порядке.
В 1930-м Тухачевский шлет Ворошилову план — к концу пятилетки в РККА должно быть 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 артиллерийских, 40 тыс. самолетов и 50 тыс. танков. Цифры невероятные. Но есть выход: перековать на эту задачу все гражданские заводы. Ведь еще в 1927-м партия велела для обеспечения РККА перевести хозяйство на военные рельсы.
В начале 1930-х СССР на первом месте в мире по импорту машин. В 1932-м получает половину их мирового экспорта. Ради этого на Запад везут отнятые у крестьян хлеб и мясо. Следствие — массовый голод. Но в войну РККА входит все равно технически и концептуально отставшей.
Совершенная система образца XIX века
С 1929-го список приоритетных целей задает тяжпром. В конечном счете — ВПК. Для перекачивания туда ресурсов в ущерб качеству жизни и обеспечению нужд людей и строят «мобилизационную систему». Но по доброй воле на великие стройки без еды никто не едет.
Значит, надо слать людей добровольно-принудительно.
Так вводят распределение продуктов питания по месту работы. Чтоб дать план, пашут без выходных. После закрепления «трудовых ресурсов» за стройками по минимуму определяют нужду в продуктах для выживания рабочей силы (но не себя). А порой — забывают. Строителей везут в Сибирь в минус 18, оставляют, а «проверяют, что вышло» весной. Их гибнет до 95%.
К началу 1932-го ВСНХ превращают в Наркомтяжпром, где формируют управления авиапромышленности, судостроения, военхимтрест, тресты спецмашиностроительный, органических производств, химволокна, арсенально-снарядный и патронно-гильзовый, военно-мобилизационное управление и оптико-механическое объединение.
Наркомтяжпром не раз делят. Потом делят отделенное. Предприятий в технологических цепочках производства военной продукции почти столько же, сколько всех других, вместе взятых.
Эту систему выстраивают в 1929-1940-х. А Сталин, выступая в Сталинском районе Москвы в 1946-м, объявляет приоритетами то же, что в 1920-х, — уголь, чугун, сталь.
Теодор Шанин как-то сказал: СССР построил в середине ХХ века самую совершенную индустриальную систему образца века XIX.
Белка, стрелка и…
В 1940-1950-х, во время холодной войны руководство велит создать новые отрасли — атомную и ракетную. Она «случайно» перерастает (на немецком репарационном материале) в космическую. Принцип их формирования тот же — перераспределение ресурсов других отраслей. Но теперь задачи две, на прочие нет денег.
Белка, Стрелка и Гагарин летят в космос. Но созданная система не предполагает развития. Все посчитано, но ничего не хватает. Директора в Москве выбивают заводам снабжение.
СССР мобилизуется, не умея восстановить элементы предпринимательской модели (как КНР). Ресурс оставшейся вертикальной системы разделения труда — исследовательской и конструкторской мыследеятельности — работает на развитие частично. Новые образцы продуктов и технологий, рождаясь в ВПК, не имеют поддержки. Там и остаются.
СССР, поспевая за гонкой вооружений, создает «общество благосостояния» и большое экономическое пространство — СЭВ плюс «мировой юг». Но ЖКХ, образование и медицину лучше обсуждать там, где стоят руины-хрущевки. А попытки создания глобальной системы разделения труда — на Кубе.
Как лучше — планы никогда не выполняют? Или — планы не выполняют всегда? Для «сталинской», «мобилизационной» бюрократической экономики верны обе версии.
Отстать нельзя догнать
Но разве в 1990-е — не время предпринимательства и шанса на участие страны в новой индустриальной революции и включения в глобальную волну развития?
Да, мы и мир живем внутри перемен. Визионеры и эксперты называют их третьей или четвертой промышленной революцией. Гипотезу о ней Петр Щедровицкий, работы которого стали стержнем этой статьи, формулирует 10 лет назад. Согласно его системе представлений, первая русская индустриализация стартует в XVIII веке и длится до начала XIX. Потом почти 60 лет идет ее осмысление. Вторая стартует в 1860-х и гаснет в 1960-х. Сталинская — вообще не самостоятельный феномен, а итог рефлексии успехов и провалов в решении задач, перед лицом вызовов второй глобальной промышленной революции.
Сегодня РФ в похожей ситуации. Два поколения, отведенные ей историей для осмысления новых геоэкономических проблем, истекают. Она на пороге новой промышленной революции и необходимости создать модель третьей догоняющей индустриализации.
В конце 1960-х ясно: СССР проиграл. Не построил полноценную промышленную систему на основе технологий второй промышленной революции. Почему? Кто винит врагов. Кто — потерю людей в Первую мировую, гражданскую, в терроре 1930-х и Вторую мировую, сокративших узкий слой интеллектуальной элиты, в т. ч. там, где закладываются основы третьей промышленной революции. Третьи считают систему разделения труда для догоняющей индустриализации и ее вертикальной части, выбранное в 1920-х, неадекватной ее вызовам.
***
Страх бюрократии перед предпринимательством как деятельностью и субъектом развития, ее «мобилизационщина», замешанная на сказках об СССР и примененная для решения краткосрочных задач вроде попыток выиграть войну, может сгубить много людей и ресурсов, но она провальна. Т. к. по своей природе бюрократия, как бы она ни «мобилизовала» общество, уже опоздала включиться в новую глобальную индустриальную революцию.
А что же предприниматели? В диаспоре они создают ростки новой экономики и технологий. Вопреки сложностям, неутомимо и творчески. Повышая готовность мира к развитию, созданию того, чего еще нет, и явлению того, к чему никто не готов.
Ну, а РФ, как СССР, «проспала» новую промышленную революцию. И «мобилизация» ей не поможет.
