Общим местом в последние годы стало утверждение о кризисе демократии. Действительно, демократия страдает от множества недостатков, о них ниже; порой вообще непонятно, за счет чего их можно было бы исправить. Но альтернативы в виде авторитаризма или анархии обычно еще хуже, демократия выступает меньшим из зол.
Попробуем разобраться пункт за пунктом.
Несовершенный отбор
Демократическая система по идее способствует социальному динамизму и отбору, столь необходимым для адаптивности, а насколько этот отбор будет положительным, зависит от многих факторов. В частности, он может выносить наверх популистов, предлагающих простые неверные решения, которые, как известно, имеет любая сложная проблема.
В этой связи важно, что демократия требует просвещенного избирателя, делающего рациональный выбор — а в последние годы наблюдается угрожающая тенденция к массовому оглуплению (от длинных и глубокомысленных текстов — к коротким развлекательным видео, рилзам и шортсам, так называемый «эффект Флинна»), плюс современные манипулятивные технологии успешно играют на эмоциях, загоняя избирателей в фан-секты.
Избиратель становится менее рациональным, а политик, который имеет достаточные ресурсы, может получить или удержать непропорционально большую власть.
Все это искажает демократический отбор (никогда и не бывший совершенным), но никакой замены известным демократическим механизмам пока нет, и вряд ли предвидится: в авторитарной системе продвигаются наверх, как правило, умелые «аппаратчики» и подхалимы, что еще хуже. Только в конфуцианских странах меритократическая традиция мандаринной бюрократии может компенсировать подобное — и именно так объясняется относительный успех авторитарных режимов в этой части мира. Но этот опыт
- не масштабируем на остальной мир, где не было таких тысячелетних традиций,
- упирается в вопрос, кто и на каких принципах формирует критерии отбора, а потом судит об их соответствии.
Ошибки ведут к грандиозным провалам, как в том же Китае при Мао.
Демократия работает медленно
Система, состоящая из множества независимых акторов, принимает решения с лагом — тут уже работает аналогия, скорее, не с ухабами, а с маневрированием: «американские горки» на резине с мягкой подвеской не устроишь.
В свободной системе возникают большие паразитные колебания — из-за паник, «стадного инстинкта», чрезмерной самоуверенности акторов и т. д. Продолжая аналогию с подвеской, системе требуется «амортизатор». Однако если путь не детерминирован слишком жестко (а в реальном мире так не бывает), то нужно постоянно принимать решения. И хотя свободная система управления требует на это больше времени, решения реже оказываются ошибочными и тем более фатальными.
Заканчиваю с этой аналогией: поэтому есть большая вероятность обнаружить вроде бы лихо догонявший (или даже обогнавший) свободные страны авторитарный или тоталитарный режим — разбитым в лепешку за следующим поворотом мировой истории. Так случилось в свое время с совком, и Китай вполне может повторить его судьбу.
Короткий временной горизонт
Демократия требует сменяемости власти, что часто приводит к короткому временному горизонту, особенно в ситуации «качелей» между главными соперничающими партиями. С одной стороны, долгосрочные программы не реализуются, потому что приходят конкуренты, которые видят решения проблем по-другому и начинают «с чистого листа». С другой стороны, зачем политику вообще думать о том, что случиться после его неминуемой отставки — то будет уже ответственность преемников-конкурентов. И в любом случае, интерес выиграть ближайшие выборы перевешивает, ведь если их проиграть, то все долгосрочные планы можно будет выбросить в корзину.
Ответом на этот вызов обычно считают преемственность бюрократии. Но она как раз мешает адаптивности, необходимой в эпоху нынешней «турбулентности», которая грозит перейти в перманентную. Не говоря уже о том, что задача бюрократа — выполнять указания политика, а не наоборот, иначе пропадает суть демократии: реально управлять начинают никем не избранные люди, и хорошо, если они хотя бы достаточно квалифицированы и благонамеренны.
Ччем быстрее перемены — тем меньше должна сказываться «близорукость» демократии. Срок двух каденций обычно порядка десяти лет, и мир приближается к тому моменту, когда большинство долгосрочных стратегий за пределами этого временного горизонта просто не будут иметь смысла — либо же будут подлежать радикальной корректировке по истечении этого срока. Поэтому вполне возможно, что этот недостаток демократии станет несколько менее ощутим. Хотя, разумеется, всегда есть необходимость в долгосрочных стратегиях — в таких вопросах, как, например, демография, образование или противостояние с домодерными силами.
И тут необходим идеологический консенсус политических противников по базовым принципам, например, такой, как в США времен «холодной войны». Его подрывает раскол в обществе.
Раскол в обществе
Кризис морали подрывает демократию и с другой стороны. В политологии давно доказано, что демократия устойчивее и эффективнее в относительно однородных обществах. Но правда и то, что чем больше разнообразия — тем гибче система и тем она адаптивнее. Компромисс тут, очевидно, таков: при всем многообразии и, не побоюсь даже этого слова, мультикультурности граждане становятся гражданами тогда, когда они принимают базисный консенсус общества о принципах сосуществования, политической идентичности, культуре отношений, моральных принципах и т. д.
Они могут по-разному питаться, слушать разную музыку, ходить в разные храмы (или не ходить никуда), даже говорить на разных языках — при условии достаточно хорошего владения государственным. Из всего многообразия проявлений культуры общей должна быть только политическая, основанная на доминирующей морали.
Но это, к сожалению, сейчас под большой угрозой.
Неадаптивные, но быстро размножающиеся мигранты — носители «традиционного» мышления — составляю наиболее видимую часть проблемы. Другую, наверное, не менее опасную, представляют левацкие настроения, описанные выше. Третью — реакция на первые две: неоконсерватизм, утопическая и контрпродуктивная попытка вогнать всех обратно в «традиционные ценности».
Хорошо, если это ценности Просвещения, воплощенные, в частности, в американской Конституции — по меньшей мере в свои времена весьма эффективная морально-правовая конструкция. Но ведь есть и более радикальные течения, которые хотят излечить болезни модерна капитуляцией перед домодерными, традиционными ценностями, только не привнесенными мигрантами, а доморощенными…
В любом случае, такое расколотое общество с трудом может найти оптимальные решения проблем, потому что необходимые для этого компромиссы оказываются либо недостижимы, либо ведут к неработоспособной эклектике: уж слишком разные, даже антагонистические платформы они призваны сочетать.
А в последние полтора десятилетия на это наложилось еще и повальное распространение смартфонов с социальными сетями. Политтехнологи, используют их в сочетании с новейшими достижениями психологии, позволяющими манипулировать людьми через подсознание. Счастье, что пока есть конкурентная демократия, эти технологии более-мене равно доступны для всех оппонентов (с поправкой на позицию собственников той или иной сети) — они частично уравновешивают друг друга.
В тоталитарном Китае все обстоит гораздо хуже. Но даже если соревновательность сохраняется, и некоторая часть людей либо мало уязвима к таким технологиям, либо балансирует между политическими соперниками, то все равно каждая из таких политических сил формирует свой «фан-клуб», непримиримый к остальным, да еще часто и персонализированный, а не идеологический. Политическое соперничество, на котором держится демократия, превращается во вражду, грозящую если не гражданской войной, то параличем демократических институтов из-за неготовности к компромиссу с «врагами» или, в лучшем случае, достижением компромиссов не между акторами, стремящимися к общему результату, но разными путями, а между непримиримыми антагонистами, действующими в логике «нулевой суммы».
Перераспределение
И, наконец, фундаментальная проблема демократии, на которую больше всего нареканий у либералов (либертарианцев в американском понимании), — склонность к чрезмерному перераспределению: «обделенное» естественным (грубо говоря, по Парето) распределением доходов большинство склонно голосовать за «раскулачивание» богатого меньшинства. Поэтому демократия действительно несовместима с ультралибертарианским пониманием свободы как отсутствия налогов и всеобщей власти сильных.
В этом цикле статей я измеряю свободу количеством степеней свободы (извините за тавтологию), которые есть в обществе, а его максимизация требует некоторой степени перераспределения. В конце концов, «богатые» тоже заинтересованы жить и работать в социально стабильном обществе, где нет крайней бедности и вызванной ею преступности, где максимальное количество людей имеют возможность раскрыть свои таланты на благо себе и всем (в этом сущность свободного рынка), в том числе и этим богатым. Особенно если богатство связано с инновациями: чем больше возможностей для самореализации — тем больше талантов, способных производить инновации — тем больше инноваций, на коммерциализации которых можно заработать. Так что в определенных пределах богатые заинтересованы «делиться».
Тут, правда, есть важный нюанс. Уже существующие крупные корпорации безусловно заинтересованы в талантах и конкурируют за них. Но они могут обоснованно опасаться шумпетерианского «созидательного разрушения», которое потенциально способно отнять у них бизнес. Поэтому их интерес в свободе идет недостаточно далеко, и считать «что хорошо для „Дженерал моторс“ (на ее место можно поставить любую из современных суперкорпораций) — хорошо и для Америки (ну, или любой другой страны)» — неправильно и вредно. Как мне когда-то объясняли в Гарварде: на левом берегу Чарлз-ривер — Гарвардская школа бизнеса, там учат, как построить монополию; а на правом — Школа управления имени Кеннеди, там учат, как этого не допустить. Сращивание государства с крупными корпорациями способствует монополизму в реальном секторе, или, что не менее опасно, неограниченной денежной эмиссии в финансовом: в обоих случаях неравенство может резко увеличиваться по сравнению с его естественным, рыночным уровнем (подробнее об этом будет в следующей колонке, об экономике).
Было бы хорошо, если бы «обделенные» в этой ситуации голосовали против монополизма и присвоения инфляционной ренты как факторов несправедливого неравенства — то есть за снижение барьеров для входа и продвижения (те же социальные лифты в бизнесе), и ответственную фискально-монетарную политику. Однако это сложные материи, а популисты всегда имеют в запасе то самое простое, всем очевидное, неправильное решение сложной проблемы.
Если это левые популисты, то они перераспределяют результат, вместо того чтобы устранять причину. Реально более всего страдают не монополисты (их, наоборот, защищают как «отечественных производителей») и не финансовые паразиты, чей заработок держится на эмиссии, которую левые обычно одобряют, а высший средний класс. Если это правые — они вообще отрицают существование проблемы, снижают повышенные налоги на богатых (что само по себе неплохо) — но за счет наращивания долга, то есть, перекладывая проблемы на будущее. И те, и другие, играют на заблуждениях избирателей вроде «парадигмы нулевой суммы» и их собственной близорукости.
Наверное, близкое к оптимальному решение проблемы перераспределения — «железобетонная предохранительная сетка» в сочетании с антимонопольной политикой, снижением барьеров для входа на рынки и открытием всех доступных возможностей для граждан, ограничением денежной эмиссии и максимально возможной экономической свободой во всем остальном.
Но такой «социал-либеральный» подход, основанный на борьбе с абсолютной бедностью, вступает в противоречие с заложенным в человеческой природе понятием «относительной бедности», исходя из которого избиратели отдают предпочтение не борьбе с нищетой, а экономически контрпродуктивному «выравниванию доходов» (об этом тоже подробнее в следующей колонке). Хуже того, в последнее время особенно среди молодежи (что еще больше удручает) набирают популярности совсем уж левацкие идеи о регулировании цен, «безусловном базовом доходе», дающем возможность любому жить на уровне среднего класса не работая, и прочих атрибутах коммунизма. И демократия послушно отражает их в политике.
Это только отчасти можно считать ответом на описанные выше проблемы покровительства крупным корпорациям. Гораздо больше здесь видится простое и естественное желание бездельничать за счет других — то есть, кризис морали, о котором шла речь в предыдущем посте. Если его не преодолеть, то передовые либеральные демократии могут заболеть «аргентинской болезнью» левацкого популизма — по иронии судьбы, как раз тогда, когда сама Аргентина от нее, похоже, всерьез решила избавиться, причем самым радикальным образом.
Таким образом, демократия — наверное, самое слабое звено в социально-политико-экономической системе Нортовского «общественного порядка с открытым доступом». Выход видится в той самой «моральной революции», о которой шла речь в предыдущей колонке.
Но нужно оставить мечты о возвращении в мифический «золотой век»: даже если там и были отдельные положительные моменты (а их обычно сильно преувеличивают), то их уже не удастся воспроизвести в том же виде — мир изменился необратимо. Вокруг таких идей и ценностей невозможно объединить все общество, только некоторую его часть, что ведет к углублению раскола. Нужны новые идеи, которые могут быть кое в чем хорошо забытыми старыми (например, о том, что стыдно жить за счет других; или требовать, чтобы другие жертвовали своими интересами ради тебя), но в новой оболочке.
Пример протестантской этики показывает, что такие идеи нарождаются, когда приходит их время, и принимаются той частью человечества, которая испытывает в них потребность.
