В Украине ежедневно гибнут военные и гражданские, разрушаются города, расширяется мертвая зона контроля русских оккупантов — а дипломатические переговоры идут в бешеном ритме, звучат разнообразные призывы, выдвигаются все новые планы мира. Но до сих пор не найдено решения, которое было бы справедливым для Украины — во многом потому, что у России нет в нем заинтересованности.
Постоянные намеки на скорое окончание войны все острее ставят вопросы: что останется в памяти от российской агрессии? кто понесет за нее ответственность? Эти вопросы обращены отнюдь не только к кремлевскому режиму, но и к тем, кто ведет эту войну, и к тем, от чьего имени она ведется
То есть к нам, русским.
Когда я пишу «мы, русские», я не имею в виду однородную массу. Люди, идентифицирующие себя как русские, и внутри России, и за ее пределами занимают совершенно разные политические, и моральные позиции — разница есть и среди тех, кто считает себя оппозиционерами.
История, состоящая из насилия
Однако до сих пор почти никому из русских не приходилось задаваться вопросом о коллективной ответственности за наше привычное насилие: всю свою историю, размеченную войнами, оккупациями и этническими чистками, Россия всегда выходила сухой из воды.
Российское руководство, во всяком случае, не взяло на себя ответственность ни за одно из прежних, исторических преступлений.
И даже многие из тех русских, кто называет себя оппозиционерами и годами борется с кремлевским режимом Путина, остаются поразительно безмолвными, когда речь заходит о переосмыслении и современной, и прошлой российской вины — включая, помимо нынешней оккупации Украины, обе чеченские войны, 1990-х и 2000-х годов, депортации коренных народов, таких как калмыки и те же чеченцы и ингуши, в 1940-х; Голодомор в Украине, Поволжье и Казахстане в 1930-х; этническую чистку черкесов или завоевание и колонизацию Центральной Азии и Кавказа в XIX веке.
И это далеко не полный список преступлений.
Даже российские либералы часто отказываются поднимать такие темы. Говоря о войне против Украины, они часто называют ее «катастрофой» или «трагедией», будто это какое-то сверхъестественное для России событие, на которое невозможно повлиять. Мечтая о крахе путинского режима, они не ставят под сомнение кроваво очерченные границы Российской Федерации и не желают знать о стремлениях коренных народов к независимости.
Типичным примером этого стало недавнее выступление лидера российской оппозиции Юлии Навальной в Брюсселе: там она говорила о «трудном моменте» для Европы и «ужасном времени» для России — но ни словом не упомянула Украину. Об активистах, стремящихся переосмыслить российский колониализм, она отозвалась пренебрежительно: мол, они хотят раскрошить ее «большую страну». Расизм, с которым сталкиваются калмыки, дагестанцы или буряты в России, для Навальной, как и для многих других либеральных оппозиционеров, — не тема. В интервью Die Zeit она даже не смогла признать необходимость поставок оружия Украине, раз от этого оружия гибнут и русские.
Возможно, многим российским оппозиционерам так трудно проявить сочувствие к украинцам или другим жертвам российской колониальной политики, потому что они и сами ощущают себя жертвами нынешней кремлевской диктатуры. Но в то же время они, как и большинство русских, считают себя гордой частью великой, богатой истории якобы миролюбивой нации, чью репутацию испортили Путин и его приспешники, узурпировавшие власть в стране.
Казахстанский историк Ботагоз Касымбекова называет эту модель поведения «имперской невинностью» — активным отказом воспринимать себя как агрессора, сопровождаемым представлением собственного прошлого как истории страданий, жертвенности и искупления. Конечно, жертвы российского колониализма нарушают эту идиллию.
И в этом отрицании реальности заключается проблема: тот, кто рассматривает Путина как случайность в якобы славной русской истории, не имеет о ней реалистического представления. И никогда не поймет, что такой деспот, как Путин, — не исключение, а логическое следствие и продолжение длящейся веками российской истории войн и колониализма. Современная Россия — не творение Путина; напротив, это Путин — творение России. Поэтому можно сомневаться, что после его смерти Россия автоматически превратится в правовое государство, не говоря уже о том, что она преодолеет империализм и колониализм.
Почти четыре года я задаюсь вопросом, что же историческая российская вина означает для меня лично. Я дочь русских родителей, которые в девяностых переехали из Москвы в Германию. С рождения у меня два паспорта. Русский язык я выучила раньше немецкого и до сих пор хорошо им владею. Долгое время я знала Россию лишь по летним поездкам, телевидению и рассказам родителей, но считаю эту страну своей второй родиной. И хотя я не запускала ракет по Украине и никогда не голосовала за Путина, с начала войны меня не покидает чувство, что я — часть преступного сообщества.
Да, после 24 февраля 2022 года всё русское для меня необратимо связано с войной, с агрессией против Украины, цель которой — уничтожение украинской государственности, культуры и идентичности. Понимание «быть русским» больше не может оставаться аполитичной культурной идентичностью, нас больше нельзя отделить от текущих и прошлых политических и военных событий.
С этим чувством я в меньшинстве.
Многие оппозиционеры вместо этого обслуживают миф о «хороших русских» — смутно обоснованное доверие к российскому обществу при одновременном дистанцировании от режима. «Это не наша война, это война Путина», — заявил, например, оппозиционный политик Владимир Кара-Мурза после своего освобождения в 2024 году и потребовал отменить санкции против простых русских.
Во время выступления во французском Сенате весной он даже утверждал, что русским якобы психологически труднее убивать украинцев, чем «представителям национальных меньшинств». Это он имеет в виду представителей коренных народов, которых непропорционально часто мобилизуют на фронт.
Живущая в изгнании российский политолог Екатерина Шульман идет еще дальше: представление о коллективной российской ответственности она называет «фашизоидной концепцией».
«Память — это сопротивление»
Почему вообще в таком гипериндивидуалистическом обществе, как наше, стоит чувствовать вину за поступки других, могут меня спросить. Философ Ханна Арендт, подробно изучавшая Холокост, четко различала индивидуальную вину, подлежащую судебному преследованию, и политическую ответственность, возникающую из принадлежности к сообществу. Она не считала немцев коллективно виновными — но считала их коллективно ответственными.
Однако в немецкой послевоенной истории нацистское насилие долгое время изображалось как судьба, соблазн или принуждение — то есть как дело немногих, а большинство пыталось играть роль невинных страдальцев и отказывалось от коллективной ответственности. Немецкие эмигранты-оппозиционеры, такие как Карл Цукмайер или Эрнст Рейтер, почти не размышляли о своей собственной или общественной ответственности, о соучастии, и описывали себя прежде всего как жертв или противников гитлеровского режима. В то же время такие могучие политические фигуры, как Томас Манн, осмелившийся говорить о коллективной ответственности немцев, многими немцами презирались как предатели. До сих пор большинство немцев ошибочно полагает, что их предки не были вовлечены в нацистское государственное прошлое, а были его жертвами или даже участниками сопротивления. В качестве альтернативы прошлое собственной семьи замалчивалось и вытеснялось.
Вот так, очень похоже, выглядит индивидуальное отношение к вине в России и Германии, где процесс переосмысления еще далек от завершения. Но если у нас в Германии существует поощряемая государством культура памяти, которую потребовали жертвы национал-социализма и которая пытается осмыслить его исторические преступления, то в России существуют так называемые законы о памяти, запрещающие, например, сравнение Гитлера и Сталина или называние войны в Украине войной. Именно поэтому мы, русские, живущие в Германии и пользующиеся правом на свободу мнений, должны настаивать на памяти об этом.
«Память — это сопротивление», — формулирует соучредительница российской правозащитной организации «Мемориал» Ирина Щербакова. Кто не осмысливает прошлое, рискует повторить его. Наша ответственность начинается с победы над невежеством, с желания знать. Особенно если мы действительно хотим построить демократическое общество.
Я не берусь судить, как люди, живущие в России, могут, должны или обязаны оказывать сопротивление кремлевской диктатуре. И, конечно, есть и оппозиционеры, настроенные антиимпериалистически и антиколониально и признающие коллективную ответственность. Кроме того, я постоянно читаю комментарии под постами российских оппозиционных медиа, в которых русские стыдятся преступлений своей страны или просят прощения у украинцев. Но большинство — и особенно видные фигуры диаспоры — видят именно себя настоящими жертвами путинской диктатуры. Раз ни нынешняя власть, ни ведущие деятели оппозиции не берут на себя ответственности за российские преступления, мы сами должны это сделать.
Но что останется от русской идентичности, прочно основанной на мании величия и чувстве превосходства, если мы активно переосмыслим наше прошлое и будем бороться с имперским внутри нас? Многие русские до сих пор едва оправились от распада Советского Союза, что, возможно, объясняет упорство, с которым оппозиционные политики не желают ничего знать о коллективной ответственности: даже в России без Путина с такой позицией вряд ли можно было бы завоевать большинство. Самовосприятие себя как народа-преступника — не та идентичность, что дает опору, а та, что в первую очередь вызывает неуверенность.
Возможно, нужная нам русскость, которая сталкивается с ужасами своей истории и современности, но не желает, не позволяет себе прятаться за словами о их случайности, прикрываться бессилием что-либо изменить или беспомощно вытеснять их из памяти, есть не что иное, что Иммануил Кант (кстати, самый цитируемый человек из всех когда-либо живших на нынешней территории России, то есть де-факто тоже захваченный Россией) описывал как
Die Ideen der reinen Vernunft können niemals dogmatisch, sondern im strengsten Verstande nur heuristisch und in regulativer Absicht gebraucht werden.
(Идеи чистого разума никогда не могут применяться догматически, но только в строжайшем смысле эвристически и в регулятивном намерении)
Иными словами, это не состояние, которого можно полностью достичь, но моральный горизонт, к которому следует стремиться, если ставится задача разрушить статус-кво.
Большинство украинцев, многие из которых в начале полномасштабного российского вторжения еще надеялись на более ясную реакцию и большую солидарность российского гражданского общества, согласно опросам, считают русских виновными не только из-за их преступлений, но и из-за их бездействия и невежества — коллективно ответственными за агрессию против Украины.
Уже по одному этому мы обязаны принять на себя ответственность. Чтобы в один прекрасный день появилась возможность справедливого мира для Украины, возможность исцеления украинского общества от травмы агрессии, возможность компенсировать хотя бы часть урона репарациями (человеческую жизнь деньгами не вернешь) и, наконец, возможность примирения.
