Многие события ушедшего года войдут в учебники истории. Эскалация конфликтов и попытки их урегулирования, воцарение Трампа и смена глобальных приоритетов, технологические прорывы и новые санкционные режимы… А еще в 2025-м окончательно сломалась машина измерения российского общественного мнения. И это может быть важней геополитических сдвигов.
2025-й — год пластилиновой правды: факты и цифры начали вести себя как пластилин в руках скульптора. Их можно мять, растягивать, придавать любую форму. 77,9% поддержки превращаются в 52,9%, если сделать поправку на страх. Война получает одобрение, но никто не верит в героизм ее участников. Люди поддерживают то, чего не хотят для своих детей.
Социология превратилась в детективную работу, где улики часто противоречат друг другу, свидетели лгут из страха, а главный подозреваемый — сама реальность — ускользает от точного описания. Измерение общественного мнения стало походить на квантовую механику: сам акт наблюдения радикально меняет наблюдаемое.
Защитники и критики: июньская дискуссия
Именно эта проблема стала предметом жаркой дискуссии в середине года. В июне глава ВЦИОМ Валерий Федоров дал большое интервью — попытался защитить методологию своего центра от растущих нападок: «Никаких радикальных изменений в искренности людей в связи с СВО не произошло… Общий баланс искренности практически не изменился». И добавил философски: «Люди всегда в значительной степени дают социально одобряемые ответы, потому что человек — социальное существо».
Аргумент изящный в своей простоте. Если люди всегда были не вполне искренни, то почему сейчас должно быть иначе? Если социальная желательность ответов — константа, то все остальное можно корректировать математически.
Федоров демонстрирует научную уверенность профессионала: есть разнообразные методики, чтобы, опираясь на высказывания людей, понять, что они будут делать. Приводит элегантный пример с выборами: спрашиваем, пойдете ли голосовать? Семьдесят процентов отвечают «да». Наступают выборы, приходит меньше. Фиксируем разрыв, вычисляем коэффициент. Когда в следующий раз нужно просчитать явку, применяем этот коэффициент — и получаем прогноз, который «обычно оказывается весьма близким к реальности».
Логика кристально ясная. Но применима ли она к политическим взглядам?
Можно ли вычислить «коэффициент искренности» для вопросов о войне и власти? И если можно, то почему ВЦИОМ публикует исходные цифры 77,9%, а не скорректированные на неискренность? Не потому ли, что заказчикам нужны именно исходные, впечатляющие цифры?
Федоров чувствует эту слабость своей позиции и пытается переключить внимание на философские обобщения: «Чем больше социологических данных, тем больше оснований для понимания, кто мы такие, куда мы идем». Есть множество исследователей — около 300 организаций по всей стране, больших и маленьких, которые регулярно проводят опросы: «И это замечательно, это целая армия, не только коммерческие фирмы, но и университеты, академии наук. Мы активно занимаемся самопознанием.»
Но что, если эта армия изучает не общество, а собственные иллюзии о нем?
Осенние откровения: когда пластилин заговорил
Ответ на этот вопрос пришел осенью, и пришел в самой неожиданной форме. 22 октября Антон Рубин опубликовал запись своего телефонного разговора с социологами — двадцать минут честных ответов, которые стали манифестом уходящего года.
Российский гимн вызывает у вас гордость или волнение? «Стыд испытываю», — отвечает спокойный голос. Как вы относитесь к тому, что была начата специальная военная операция? «Не согласен с этим решением». Готовы ли вы перечислить часть своей зарплаты на нужды СВО? «Точно нет».
Каждый ответ — без истерики, без демонстративности, без желания эпатировать. Просто честность человека, который в один момент решил перестать лгать.
Эксперимент Рубина стал вирусным не случайно. Он обнажил то, что многие чувствовали, но не могли сформулировать: между тем, что люди думают, и тем, что показывают опросы, лежит пропасть. Причем пропасть не техническая, которую можно заполнить поправочными коэффициентами, а экзистенциальная.
А через две недели с небольшим, 8 ноября, Ольга Крокинская опубликовала детальный анализ того, как работает машина по производству «общественного мнения». Ее разбор стал идеальным дополнением к эксперименту Рубина — если Рубин показал, как звучит правда, то Крокинская объяснила, как эта правда превращается в свою противоположность.
Безусловно доверяют Путину — 45% опрошенных. Остальные — «скорее доверяют» с оговорками, «скорее не доверяют», затрудняются ответить. Математика безупречна: 32,9% + 45% = 77,9%. Но в итоговом сообщении «скорее доверяю» (с его оттенком сомнения и условности) магически превращается в часть монолитного блока абсолютной поддержки. Сомнения исчезают, остается красивая цифра.
Крокинская показала не техническую манипуляцию, а фундаментальную проблему. За каждым опросом стоит неявное предположение, что существует некий единый субъект — «российское общество», «народ», — способный иметь мнение и выражать коллективную волю.
Но что, если этого субъекта больше нет?
Вопрос, который меняет все
Когда мы говорим «77,9% россиян доверяют Путину», мы неосознанно совершаем сложную интеллектуальную операцию. Мы предполагаем, что олигарх из списка Forbes и учительница из районной школы, генерал ФСБ и медсестра из поликлиники, чиновник из администрации Путина и пенсионерка из Тамбова — все эти люди составляют единое целое, общность, обладающую коллективным мнением.
У этих людей принципиально разные возможности влияния на происходящее, разные уровни риска, разные источники информации, разные жизненные миры. Их объединяет российский паспорт, статистическая выборка и предположение социолога, что их можно сложить в одну группу.
Достаточно ли этого для «общего» мнения?
Может быть, «российское общество» — удобная фикция, красивая метафора, которую мы по привычке принимаем за социальную реальность? Может быть, мы пытаемся измерить то, что существует только в нашем воображении?
Эта проблема — не специфически российская. Китайские социологи сталкиваются с похожими парадоксами. Спрашивают о «демократии вообще» — получают высокую поддержку. Уточняют «демократия в западном стиле» — поддержка резко падает. Что «поддерживали» респонденты в первом случае? Идею? Слово? Собственное представление о том, что такое демократия? А может быть, они просто реагировали на интонацию вопроса?
Американские исследователи обнаруживают, что формулировка может кардинально менять результат. «Поддерживаете ли вы право женщин на аборт?» — дает один результат. «Поддерживаете ли вы право нерожденных детей на жизнь?» — совершенно другой. А речь идет об одном и том же явлении.
Получается, люди отвечают не на вопрос социолога, а на тот вопрос, который услышали в своей голове. А этот внутренний вопрос может кардинально отличаться от заданного.
Социальная термодинамика лжи
2025 год дал нам возможность увидеть, как именно ломается машина измерения общественного мнения. Процесс оказался сложнее и драматичнее, чем предполагали даже критики.
Начнем с простого: люди действительно научились лгать. Но это не обычная ложь — это особый тип социального поведения, который Тимур Куран в своей классической работе называет «фальсификацией предпочтений». Люди сознательно искажают свои взгляды не из злого умысла, а из инстинкта самосохранения.
Цзян Чжунъян и Ян Дали, изучив последствия политической чистки в Шанхае в 2006 году, обнаружили поразительный эффект: чистка одновременно вызвала резкий рост выраженной поддержки режима и снижение фактической поддержки среди жителей города. Люди стали больше говорить то, чего от них ждали, и меньше в это верить. Страх научил их расщеплять публичную позицию и внутренние убеждения.
Цифры впечатляют: разница между тем, что люди думают на самом деле, и тем, что говорят публично, может достигать 25 процентных пунктов. Четверть общества молчит о своих истинных взглядах.
Но фальсификация предпочтений — только первый уровень проблемы. Критики власти не только лгут, когда их спрашивают, — они все чаще вообще отказываются участвовать в опросах. Зачем отвечать на вопросы о политике, если знаешь, что честность может быть опасна, а ложь — унизительна?
В России эта тенденция проявилась статистически: сторонники режима почти в два раза чаще (58% против 32%) готовы участвовать в политических опросах, чем его критики. Самоцензура дополняется самоселекцией. Выборка перестает быть репрезентативной не по техническим причинам, а по социальным.
И наконец, есть магия слов, о которой говорила Крокинская. Не «поддерживаете ли вы президента», а «насколько доверяете». Не «правильно ли начинать войны», а «поддерживаете ли специальную военную операцию по защите населения Донбасса». Каждое слово работает на результат.
История становится пластилиновой — принимает форму в зависимости от рук, которые ее лепят.
Но самое поразительное открытие 2025 года — понимание того, что все эти механизмы работают не в вакууме. Они встроены в систему, где коллективное действие становится практически невозможным.
Атомизированное общество: когда сумма не равна целому
Представьте классическую ситуацию. Власти объявляют о введении новой репрессивной меры. На следующий день тысячи людей покупают билеты и едут к границе. «Общество ответило на репрессии массовой эмиграцией», — напишут аналитики.
Но так ли это?
Для каждого конкретного человека решение об отъезде — сугубо индивидуальный выбор, основанный на личном анализе рисков и возможностей. Ему не важно, поедут ли другие. Он не координирует свои действия с соседями. Он просто не хочет рисковать своей безопасностью и безопасностью семьи. Тысячи людей независимо друг от друга принимают одинаковое решение. Статистически это выглядит как коллективная реакция. А по сути – механическая сумма индивидуальных выборов.
Альтернатива эмиграции — всеобщий протест. Но для этого нужна координация: люди должны знать, что другие тоже готовы выйти, должны иметь способы связаться друг с другом, договориться о времени и месте, убедиться в серьезности намерений. Любой здравомыслящий человек понимает: если выйдет один — попадет в тюрьму, ничего не добившись. Если выйдут тысячи — у них есть шансы на успех.
В России последних лет все структуры, которые могли бы обеспечить такую координацию, методично уничтожались. Независимые СМИ закрыты или признаны «иноагентами». НКО признаны «нежелательными организациями». Профсоюзы приватизированы властью. Политические партии превращены в декорацию.
Что остается? Атомизированные индивиды, которые могут только гадать о намерениях и настроениях друг друга. А социологи продолжают спрашивать у этих атомизированных индивидов о «коллективном мнении».
Это не просто техническая ошибка измерения. Это попытка измерить температуру осколками разбившегося градусника.
Цена пластилиновой правды
Федоров из ВЦИОМ не случайно упомянул в интервью, что «нас отучили мечтать». «За последние три десятилетия наши мечты регулярно разбивались об очередной кризис, поэтому мечтать мы боимся», — признается он с неожиданной откровенностью.
Но если людей отучили мечтать, если их заставили бояться честности, если их лишили возможности координировать действия, то о каком «общественном мнении» может идти речь?
В терминах социальной термодинамики мы наблюдаем классический процесс управленческой деградации. Система теряет способность получать адекватную обратную связь и переходит к примитивным методам контроля. Попытки искусственно поддерживать «высокую температуру» общественного одобрения приводят к тому, что реальная социальная энергия рассеивается в хаотическом броуновском движении индивидуальных стратегий выживания.
Классический признак такой деградации — власть начинает верить собственным опросам. Искаженная обратная связь (те самые 77,9%) создает иллюзию контроля над ситуацией, пока реальные процессы выходят из-под управления. Система теряет способность к самокоррекции, поскольку механизмы получения честной информации разрушены.
В таких условиях требовать от людей «осознанных политических позиций» — значит требовать невозможного. Люди адаптируются к системе, где правила игры непредсказуемы, а честность может быть смертельно опасна.
Что остается от социологии?
Самый честный вывод 2025 года звучит парадоксально: в условиях репрессивного режима противоречия и искажения в социологических данных — это и есть самая ценная информация о состоянии общества.
Они рассказывают не о том, что люди думают, а о том, что заставляет их лгать. Не о поддержке власти, а о механизмах принуждения к демонстрации этой поддержки. Не об общественном мнении, а о его отсутствии.
Если применить поправочные коэффициенты из научных исследований к российским данным, 77,9% доверия Путину превращаются в 52,9%, а 75% поддержки войны — в 50%. Монолитное общество рассыпается на конкурирующие группы примерно равной численности. Но это не главное открытие.
Главное — понимание того, что в авторитарных условиях социология должна изучать не мнения, а их отсутствие. Не то, что люди говорят, а то, что мешает им говорить правду. Не поддержку, а принуждение к ее демонстрации.
2025 год поставил фундаментальный вопрос: нужна ли социология, которая не может отличить мнение от страха? Или может быть, именно в этой неспособности — ее новое призвание?
Странно: мы живем в эпоху больших данных, когда алгоритмы Amazon и Netflix знают о наших предпочтениях больше, чем мы сами. Искусственный интеллект может предсказать, какой фильм нам понравится, какую книгу мы купим, за кого проголосуем на выборах в свободной стране. Но он не может сказать, поддерживаем ли мы войну в несвободной.
Прогресс или регресс? Эволюция или деградация?
Когда людей годами принуждают лгать о своих взглядах, они постепенно теряют способность к честному диалогу не только с социологами, но и с самими собой. Границы между искренними убеждениями и вынужденной мимикрией размываются. Внутренняя цензура становится сильнее внешней.
Может ли общество, которое разучилось быть искренним с самим собой, вообще иметь то, что мы называем «мнением»?
Народ как политический субъект может существовать только при наличии институтов, делающих возможным коллективное действие — независимых СМИ для обмена информацией, партий для агрегации интересов, профсоюзов для защиты прав, судов для разрешения конфликтов. До тех пор мы имеем дело не с мнением народа, а с механической суммой индивидуальных реакций на принуждение.
Понимание этой разницы — возможно, главный урок уходящего года. Урок, который определит, сможем ли мы когда-нибудь снова создать условия для того, чтобы люди могли честно говорить о том, что думают, и думать о том, что говорят.
А пока мы продолжаем задавать вопросы атомизированным индивидам и называть их ответы «общественным мнением». Примерно как пытаться измерить температуру осколками разбившегося градусника — и удивляться странным показаниям.
