Первые четыре части цикла о глобальных трендах:
Как и демократия, свободный рынок в последнее время «барахлит». Неомраксисты с радостью улюлюкают что мол «капитализм мертв», и якобы пришло их время. Но ни одна экономика, основанная на обобществлении средств производства, пока что не преуспела. Совсем наоборот: из двух оставшихся, КНДР вынуждена была объявить своего рода НЭП еще после голода 1990-х, а Куба вынуждена это делать прямо сейчас.
Даже эти заскорузлые неосталинисты вынуждены косвенно признавать экономическую эффективность рынка.
Первая проблема: дирижизм
Результаты смешанной системы — дирижизма, где государство не оспаривает частную собственность, но играет активную роль прежде всего через индустриальную политику (точнее, «отраслевую» — industrial policy) — куда менее однозначны. Если оценивать их по темпам роста, а не частным индикаторам вроде становления тех или иных отраслей, то результаты сильно потускнеют. Разумеется, если искусственно перенаправить ресурсы в пользу некоторой отрасли, то она, вполне возможно, разовьется, и это хорошо видимый и политически продаваемый результат такой политики. Но в целом экономика от этого часто проигрывает, особенно если ставка сделана неправильно. Поэтому, как мы уже обсуждали, такого рода политика, возможно, действительно иногда работает на «прямолинейном» участке (как догоняющая индустриализация), но предсказуемо чаще приносит вред в условиях постиндустриального мира, особенно «турбулентности».
Первая проблема свободного рынка в нынешних условиях заключается в том, что столкнувшись с неопределенностью, геополитическими и другими глобальными вызовами, а также реальными проблемами сегодняшней экономики (они описаны дальше), правительства массово реагируют «защитной позой» из дирижизма и протекционизма. Частично это вызвано проблемами демократии, частично — распространением вредных левых идей, частично — недостатком правильных рецептов или сложностью их воплощения, и все это поддерживается мощным антиконкурентным лоббированием.
Когда в результате объективных обстоятельств, например, инновации, некая отрасль оказывается в опасности, готова увольнять персонал, и т. д., то первая инстинктивная реакция политика — «помочь». Это легко объяснить непросвещенным избирателям, гораздо легче, чем надежду на рыночные силы или попытки помочь им делать свою работу, например, снижая барьеры для входа и транзакционные издержки.
В ту же сторону «дуют» и лоббисты уже укоренившихся (incumbent) фирм и «зрелых» отраслей. В результате помощь получают отнюдь не infant industries, для которых она, хотя бы в теории, может быть оправданна, а, как раз, те, кто и без того занимает сильные позиции в экономике, а то и представители уходящих sunset industries. Как гласит известная шутка, «если бы у динозавров было правительство, они бы до сих пор ходили по Земле, а млекопитающие оставались бы на уровне крыс».
Иными словами, такая реакция подрывает основу основ адаптационного механизма — шумпетерианское «созидательное разрушение».
Вторая проблема: избыточная денежная эмиссия
С другой стороны его подрывает монетарная политика. Конечно, никому не нравятся циклические кризисы, и всем хочется ускорить рост. Неокейнсианство предложило универсальный метод: держать ключевую ставку как можно ниже, лишь бы инфляция не превышала определенный уровень, в развитых странах — обычно 2%.
И все бы, может, и ничего, если бы все товары в экономике были реальными, а их цена определялась приносимой пользой. Но если деньги стоят совсем дешево, ставка ниже инфляции, то у тех, кто имеет доступ к эмиссии (прежде всего, банки, получающие кредиты по ключевой ставке и мультиплицирующие их), появляется интерес создавать виртуальные «товары», представляющие интерес только как предмет спекуляции. Обычно спекуляция рассматривается как игра с нулевой суммой (или слегка позитивной — за счет хеджирующихся, которые, в свою очередь, выигрывают от стабильности). Но в сочетании с неограниченной денежной эмиссией она становится бешено выгодной, потому что настоящий источник прибыли — сама эмиссия, а «товар» вроде дериватива или криптовалюты выступает только прикрытием. Инфляция не разгоняется, по крайней мере до тех пор, пока предложение «виртуальных» товаров поглощает избыточную денежную массу.
Говоря простым языком, это примерно так, как лить воду в миску до уровня в 2 см — а другой рукой подсыпать силикатный кошачий наполнитель, который эту воду вбирает. Несколько десятков лет система работала так гладко, что появилась даже лженаучная «новая монетарная теория», гласившая, что экономика может бесконечно расти с отрицательными процентными ставками — нечто вроде «вечного двигателя». Политикам она, конечно, «зашла» — в частности, одна из ее основательниц была главной экономической советницей Берни Сандерса, одного из лидеров демпартии США.
Сыграли свою роль и дефекты демократии, о которых была предыдущая колонка: правительства, в соответствии с заветами Кейнса, послушно снижали ставки во время спада и рецессии, но не спешили их поднимать на стадии бума, как требует его теория — ведь это же замедляет рост! В результате, на следующем цикле приходилось снижать ставки еще сильнее, и т. д. Так дошло, в конце концов, до нуля или даже номинальных отрицательных ставок.
Все встало на свои места, стоило устроить «раздачу денег» простым людям во время ковида. Строго говоря, были основания это делать в небольших количествах, поскольку замедлился оборот. Но когда все начало оживать, нужно было немедленно связать лишние деньги — а это замедлило бы восстановление, поэтому предсказуемо не было сделано. Инфляция, как и следовало ожидать, вышла из-под контроля и показала зубы. «Вечный двигатель» отправился на свалку истории, как и все его предшественники.
Искусственно заниженная процентная ставка означает, что, с одной стороны, стартапам легче получить финансирование — инновации имеют возможность быстро развиваться. Но, с другой стороны, место для новых бизнесов освобождается медленно, ибо укоренившиеся фирмы, особенно крупные, имеют еще лучший доступ к дешевым деньгам, поэтому могут дольше сопротивляться новичкам или поглощать их — порой только для того, чтобы помешать инновациям, грозящим обесценить их инвестиции. Хуже всего, когда дешевые деньги получают де-факто монополии (а с учетом бесконечного эффекта масштаба от информации, новые технологии очень даже тяготеют к монополизации), и «зомби», которые годами перекредитовываются, хотя по-хорошему давно должны были бы выйти с рынка и уступить место. Особенно это актуально в европейской модели, основанной на банковском финансировании. Все это сдерживает прорывные инновации. Возможно не случайно бум ИИ (в котором участвуют, в том числе, и новички) случился как раз на фоне временно подросших процентных ставок.
Ну и, конечно, при нулевых или отрицательных ставках финансируются и те проекты, которые того вообще не заслуживают. Это приводит к накоплению неэффективных инвестиций (например, в неподкрепленные ипотечные деривативы), неоптимальному распределению нефинансовых ресурсов, и, в конечном счете — болезненным крахам, таким как в 2007 г.
Сама по себе спекулятивная деятельность отрывается от своей изначальной экономически полезной роли в управлении рисками, и превращается в гигантское казино, пожирающее ресурсы (например. таланты) почем зря. Низкие процентные ставки приводят к надуванию «пузырей» и на невиртуальных рынках — акций и недвижимости. Первое усиливает колебания там, где их нужно бы демпфировать, а второе — задирает цены на жилье так, что молодая семья из среднего класса уже не может обзавестись собственным домом, как их родители, со всеми вытекающими отсюда демографическими последствиями.
Третья проблема: государственные долги и борьба с неравенством
С избыточной денежной эмиссией тесно взаимосвязан другой угрожающий феномен — рост государственного долга. Действительно, если деньги почти ничего не стоят, то большой соблазн потратить сегодня, а расплату отложить «на потом». Тем более что социал-демократическая политика борьбы с неравенством путем выравнивания доходов вместе с индустриальной политикой пожирают все больше ресурсов, а адекватное повышение налогов, во-первых, непопулярно, во-вторых, окончательно убивает экономический рост, и, в-третьих, делает страну неконкурентоспособной — из нее бегут бизнесы и таланты. Не говоря уже о кривой Лаффера, которая в принципе ограничивает налоговые поступления. Но не аппетиты популистов и их избирателей…
На проблеме неравенства нужно остановиться подробнее, потому что многие считают именно его главной проблемой свободного рынка. Как я уже писал в заметке о свободе, некоторое перераспределение доходов можно считать оправданным в той степени, в какой расширение возможностей («степеней свободы») для малоимущих перекрывает некоторое сужение их для богатых. Но такой мотив звучит относительно редко, потому что это «слишком сложно». Как правило, аргумент — «равенство» как таковое: относительно бедным некомфортно видеть успех богатых, и они пользуются численным преимуществом чтобы пограбить более успешных руками государства. А поскольку естественное распределение людей по доходам — Парето («80% владеют 20% богатства», или еще менее плоские), то этот конфликт вечен.
Его смягчает все та же свобода, которая раскрепощает социальные лифты. На самом деле, рыночное неравенство продуктивно, потому что стимулирует менее обеспеченных к работе и предпринимательству, которые дают им шанс разбогатеть. Если этот шанс реален, да еще и подкреплен «правильной» моралью, то улучшить собственное благосостояние личными усилиями — предпочтительная стратегия для всех, кроме относительно немногочисленных жертв «ловушки бедности», которым таки да нужно помочь. Но если социальная мобильность блокируется или мораль деградирует, то равновесие склоняется в другую сторону — тем более, что, как доказано психологами, по крайней мере начиная с некоторого уровня удовлетворения базовых потребностей человеку свойственно воспринимать не столько абсолютную, сколько относительную бедность.
В этом кроется секрет популярности социал-демократии. Более того, в какой-то момент получателями всякого рода субсидий может стать большинство, и тогда становится политически невозможно сопротивляться дальнейшему давлению, особенно, если в стране есть сильный социальный капитал, который может быть использован для создания Олсоновских «перераспределительных коалиций» (примеры — Аргентина, по крайней мере до Милея, и Великобритания до Тэтчер). Но неограниченная денежная эмиссия в сочетании с такими коалициями перекрывает социальные лифты и вносит искусственное неравенство из-за эмиссионной ренты, что усиливает перераспределительные настроения, которые удовлетворяются за счет еще большей эмиссии и накопления долгов.
Проблему составляет только экстремальное неравенство, вызванное не свободным рынком, а его искажениями, описанными выше и ниже. Если говорить о потреблении, то разрыв будет на много порядков меньше — ведь бóльшая часть сверхбогатства это виртуальные активы или переоцененные акции, которые невозможно в сколько-нибудь заметных количествах обратить в наличные. Другое дело, что обладатели таких активов приобретают огромную власть — как и владельцы огромных массивов данных и цифровой инфраструктуры.
Впрочем, во многом это одни и те же люди. Тут проблема уже не в имущественном неравенстве, а в самой по себе концентрации власти, которая угрожает демократии и свободе. Это еще один вызов, не совсем связанный с рыночной экономикой, но угрожающий, в том числе, и ей.
Удручает, что пока не видно никакого сколько-нибудь приемлемого выхода из ловушки, в которую попала экономика из-за псевдокейнсианства. Поднять ставки, как, в свое время, сделал Рейган (Пол Волкер) — сейчас не выйдет: из-за накопленных под нулевые ставки долгов обрушится финансовая система. Правда, недавний «сезон» относительно высоких ставок ни к каким катаклизмам не привел, но ведь и повышение было незначительным, и при первых признаках очищения системы было свернуто…
Можно понять политиков и глав центробанков, но ни одна проблема, порожденная десятилетием нулевых ставок, не решена, решения отложены «на потом». Какими они должны быть? Тут я не возьмусь формулировать рекомендации. Экономисты осознают проблему, но пока никакого удовлетворительного выхода не найдено. Боюсь, что дело кончится грандиозным крахом, по сравнению с которым 2007–2009 гг. покажутся легкой репетицией.
Четвертая проблема: эксплуатация ограниченной рациональности
Следующая проблема, ведущая к непроизводительному расходованию ресурсов и снижению качества жизни — агрессивная реклама. В теории, в рыночной экономике производители должны подстраиваться под Его Величество Потребителя, который рационально выбирает товар по соотношению цены — качества. И маркетинг изначально был именно наукой о том, как выявить потребности и удовлетворить их наилучшим образом.
Но, как доказывают поведенческие экономисты, рынок «берет в работу» любые психологические уязвимости — это один из его «провалов». Поэтому с совершенствованием новых психологических технологий, позволяющих залезть к потребителю в подсознание и заставить его покупать тот или иной товар или услугу, все перевернулось с ног на голову. Теперь маркетологи соревнуются, кто лучше навяжет потребителю уже производимые товары и услуги, да подороже, а рациональность стала чуть ли не ругательным словом. По сути, потребителя, что называется, «разводят как лоха»: если и не обманывают прямо (и этим порой не брезгуют), то втюхивают ему то, что он никогда не купил бы, будучи в здравом уме. Конечно, во все времена были товары и услуги, единственной ценностью которых была демонстрация статуса их обладателя — но никогда прежде это не было столь массовым…
Потребитель страдает трижды. Во-первых, ему приходится терпеть постоянное давление назойливой рекламы, отвлекающей внимание и развивающей «клиповое сознание» (еще больше отупляющей и тем делающей его более восприимчивым).
Во-вторых, у него под действием этой рекламы формируются искусственные потребности, на которые он тратит свои ограниченные ресурсы, не получая настоящего удовлетворения, часто с вредом для здоровья и когнитивных способностей.
В-третьих, часть этих потребностей он удовлетворить не может, и это создает постоянный стресс, принуждает перерабатывать (или требовать перераспределения в свою пользу) — в ущерб личной жизни, простым человеческим радостям, и, кстати, рождаемости.
Кричащая реклама обезображивает городскую среду, ландшафты вдоль дорог, отвлекает внимание и утомляет водителей — ухудшает безопасность движения, понапрасну потребляет энергию и критические материалы, отвлекает творческих людей от продуктивной деятельности в пользу контрпродуктивной (одурманивания потребителей)… А избыточное потребление ведет к повышению давления на экологию и исчерпанию невосполнимых ресурсов, не улучшая качества жизни.
С точки зрения рыночного отбора, благодаря агрессивной рекламе выигрывает часто тот, кто сумел наглее или хитроумнее втюхать потребителю свой товар или услугу, а не тот, кто действительно эффективнее. Это, опять же, как правило, укоренившиеся компании, поскольку на такое втюхивание нужно очень много денег, малыми порциями оно не работает. Плюс у таких компаний есть раскрученные бренды, которые по инерции «продают» их продукцию даже тогда, когда она в реальности отстала от конкурентов — то есть, барьеры входа растут, шумпетерианское «творческое разрушение» и социальные лифты страдают.
Таким образом, речь идет о нечестной конкуренции с использованием элементов мошеничества — манипулирования подсознанием потребителя. Это прямо граничит с его обманом, который запрещен, и правильно: в обоих случаях цель — заставить потребителя поступать нерационально. По-хорошему, такого рода рекламу следовало бы запретить как род мошеничества, оставив только сухую, полную и правдивую, информацию о товарах и услугах. Веб-платформы, особенно в сочетании с ИИ, дают потребителю прекрасную возможность находить то, что нужно для удовлетворения его или ее реальных потребностей, сравнивать товары и услуги, выбирать по цене и качеству, и тратить свои деньги с умом, с наибольшей пользой. Это делает агрессивную рекламу окончательно ненужной, не оправданной ни с какой точки зрения. На платформах, конечно, есть свои манипуляции, искажающие конкуренцию, но с ними уже могут разобраться антимонопольные органы.
К сожалению, на практике не очень понятно, как осуществить такой запрет: пока что даже рассылка не то что спама, а даже откровенно опасных фишинговых писем, как и откровенно мошеннические колл-центры не поддаются запрету технически. А с юридической точки зрения не так просто провести черту между честной информацией и вредной агрессивной рекламой.
Хотя, конечно, уже сейчас можно было бы запретить самые очевидно мошенические и вредные формы: рекламные светодиодные экраны и вообще наружную рекламу, как уже делается в некоторых городах, например, в Вашингтоне. Шире говоря, запрету должны подлежать, по крайней мере, с одной стороны, все виды рекламы, от которых потребитель не может отказаться — соответственно, они создают негативные экстерналии; с другой — все методы, которые работают на подсознательном уровне (например, использование искаженной мимики, мелькание и т. д.) в любых видах рекламы. Но тут уже вступают в силу интересы: насиловать мозги потребителей куда выгоднее, чем честно конкурировать ценой и качеством, иначе бы эта паразитная отрасль не развилась.
Сейчас получается, что на нее уже завязаны многие другие, например СМИ и большинство интернет-ресурсов: если убрать агрессивную рекламу, то монетизировать такой бизнес можно только через платные подписки, а они отсекают бедных от правдивой информации о мире. Впрочем, получать ее ценой оглупления — тоже тот еще выход… В общем, еще одна ловушка.
Другие проблемы и грядущий кризис
Ну и для полноты картины напомню о принципиальной проблеме, связанной с природой информации как товара, о которой речь шла в первой колонке: информация, в отличие от материальных товаров, неэксклюзивна. Поэтому для эквивалентного обмена на другие товары (деньги) ее или приходится искусственно загонять в «прокрустово ложе» правами интеллектуальной собственности — что уменьшает пользу от нее и требует специальных затрат, в том числе, повышает роль государства как гаранта юридических прав; или сопровождать той самой навязчивой рекламой. Чем в большей степени информация становится самым главным ресурсом и самым главным видом продукции, тем актуальнее эта проблема, у которой, во всяком случае пока, тоже не видно хорошего решения.
Об изменениях климата и без того говорится слишком много, добавить особо нечего. Хотя как раз тут рынок и квазирыночные методы могут решить куда больше, чем принято считать, как я уже писал в первой колонке этого «сериала».
Из всех этих вызовов наверное можно найти выходы. Но, к сожалению, как и в других случаях, здесь есть очень опасная тенденция «простых, всем очевидных, решений», которые ведут к дальнейшему усугублению проблем, как, например, «борьба с неравенством» через щедрую социальную поддержку, далеко выходящую за пределы «железобетонной предохранительной сетки», и финансируемую за счет долга. Причем, такие вещи очень тяжело «открутить обратно» — для этого страна должна попасть в настоящий кризис, как это было с той же Аргентиной, или со США и Великобританией в конце 70-х годов прошлого века. Боюсь, что такой кризис не за горами…
Его может спровоцировать или усилить массовое высвобождение «традиционных» рабочих мест в результате автоматизации с применением ИИ. Действительно, многие профессии, такие как фабричный рабочий, программист-«кодер», или офисный клерк, скорее всего исчезнут — миллионы людей, во всяком случае временно, останутся без работы, как это случилось во времена Великой Депрессии в результате массовой механизации сельского хозяйства.
Скорее всего, это повлечет существенные изменения самого характера занятости: работа по найму станет исключением, а не правилом; количество рабочих часов резко сократится (это куда лучший вариант, чем разделить общество на тех, кто «вкалывает» и бездельников на ББД); зато расцветут самозанятость и предпринимательство. Это потребует полного пересмотра пенсионной политики с отказом от солидарной системы — впрочем, если при этом будет обуздана неограниченная эмиссия денег и инвестиции (а их потребуется много!) опять станут кормить сбережения, то в долгосрочном плане это не составит проблемы. В целом, до сих пор даже самые радикальные новации не привели к хронической массовой безработице. Эффект нового витка автоматизации можно, в этом плане, наверное, сравнить с эффектом глобализации. Но проблемы переходного периода могут оказаться весьма суровыми, и существенно углубить кризис.
Однако, с другой стороны, кризис — просто экстремальная форма «творческого разрушения». Все зависит от того, с какими идеями человечество его встретит. Если победят здоровые, рыночные — то кризис может стать поворотной точкой, пунктом очищения от искажений и извлечения уроков. Сама по себе идея свободной рыночной конкуренции, отбора и «творческого разрушения» жива и актуальна как никогда раньше, нужно «только» убрать нерыночные по своей природе искажения. Но если, упаси боже, верх возьмут левацкие псевдоученые вроде изобретателей «новой монетарной теории», а то и вообще воспитанные левыми профессорами новые коммунисты, дело может дойти до глобального хаоса, в котором победят не до конца модернизированные «варвары» — об этом в следующей, заключительной, части.
