Как меняются лица, мы наблюдаем, например, в настоящее время в Венесуэле.
С чего начать
Задача сменить режим может быть решена двумя основными путями — с помощью полноценной военной кампании и последующей оккупации страны с созданием собственной администрации, как это было сделано в Афганистане в 2001 году и в Ираке в 2003 году, или с опорой на внутренние антирежимные силы с ограниченным внешним вмешательством. В первом случае мы имеем дело с большим напряжением сил, значительными человеческими потерями и огромными материальными расходами, а также различными политическими и военными рисками. Поэтому именно второй путь представляется на сегодня наименее рискованным и более предпочтительным.
Несмотря на ограниченность вмешательства, сама по себе задача остается крупной и требует широкого подхода, четкой и многомерной стратегии и ее неукоснительной реализации. Это в подавляющем большинстве случаев отпугивает многих даже от самого рассмотрения этого вопроса. Примеры мы наблюдаем, в том числе, в виде подхода западных стран к режиму Владимира Путина. Если «свергать режимы» в Венесуэле или Иране — уже привычная лексика американских властей, то даже они боятся заикнуться об аналогичном подходе к России, несмотря на то что именно текущий путинский режим представляет для них куда большую угрозу.
На помощь приходят ущербные призывы к «реализму»; любые хоть сколько-нибудь непростые задачи и проблемы объявляются априори нерешаемыми, а предлагаемые способы их решения — «нереалистичными». Разумеется, никакого подлинного реализма в этих стенаниях нет — это лишь отражение интеллектуальной лени и слабоволия тех, кто должен в силу своего статуса как раз-таки искать и находить решения.
Впрочем, есть и противоположная сторона, которая стремится к самым простым, быстрым и эффектным ходам. Например, неугодный режим можно, мол, «снять» точечным ударом — военным, санкционным или информационным. «Побомбим страну, а там народ сам организуется и побежит добивать тиранов».
Оба подхода никак не решают саму задачу. Одни просто отказываются от постановки задачи как таковой, заранее принимая позицию проигравшего, другие скорее наломают дров, набьют шишек и вернутся несолоно хлебавши. Уже упомянутые Ирак и Афганистан являются хорошими примерами.
Решение задачи, как видится, начинается с принятия аксиомы — любая смена власти начинается внутри страны.
Первое условие — наличие массового недовольства. Но само по себе недовольство ничего не меняет. Оно должно приобрести организованную форму. Протест, который не имеет структуры, координационного центра, стратегии и политической программы, остается эмоциональной вспышкой. Он может быть грандиозным, может осуществлять насилие против властей, но без организации он не сможет добиться своих целей — изменения и перераспределения власти.
Для реального изменения системы требуется не просто протест, а альтернативный центр политической субъектности. Это означает способность координировать действия, находить слабые места у противника и бить по ним, формулировать политическое видение и переходную модель и брать на себя ответственность. Без этого вакуум власти — если правящая система рушится — неизбежно заполняется либо силовыми структурами старого режима, либо хаотическими группами с локальными интересами.
Сперва протесты, потом ракеты
Второй критически важный фактор — раскол элит. Исторический опыт показывает, что перелом наступает в тот момент, когда часть элиты начинает считать сохранение режима более опасным для себя, чем его трансформацию. Это может выражаться в переходе части армии или спецслужб на сторону оппозиции, в элитном заговоре, в саботаже приказов или в негласных договорённостях о смене руководства.
А для того, чтобы перетянуть на свою сторону часть элит, протест должен быть организован и иметь свои четко идентифицируемые лица. С кем разговаривать элитариям? От кого получать гарантии? С кем договариваться и координировать действия? Ничего из этого невозможно, если вы имеете дело с неорганизованной толпой или где лидеры протеста всего лишь самые громкие люди с мегафонами, не имеющие серьезного авторитета и полномочий. Снова без организационной структуры никуда.
Разумеется, при заинтересованности в смене режима со стороны внешних игроков полезно было бы способствовать возникновению таких организованных протестных форм внутри страны, поддерживать их различными способами, включая техническое содействие и даже поставки вооружений. Особенно это важно в условиях активного противодействия властей любым попыткам гражданской самоорганизации. Конечно, такая работа имеет смысл только при наличии в обществе массового недовольства.
И только имея вышеописанное на руках — организованный протест, способный давить на власти, угрожать им и вести разговор с колеблющимися элитариями — можно предлагать внешнее вмешательство как усилитель позиции протестующих.
Иначе говоря, непосредственное внешнее вооруженное вмешательство должно иметь место не до, а после начала масштабных протестов, перетекающих в восстание против режима. Тогда внешние участники, заинтересованные в смене режима, должны при максимально возможной легитимации интервенции приступить к прямой поддержке восставших. Это могут быть обезглавливающие удары по критически важным целям, меры по воспрепятствованию армии и службам безопасности расправляться с протестующими, в том числе и для создания впечатления, что на стороне протеста превосходящие силы и лучше перейти на их сторону, и т. п.
Главное — все эти действия должны быть скоординированы и являться частями одной общей стратегии. Партия должна разыгрываться по нотам, а не по случайным капризам тех или иных участников.
Таким образом, потенциально успешная смена режима — это сложный политический процесс, требующий одновременного наличия нескольких условий: организованного внутреннего движения, раскола элит, координации с внешними игроками и продуманного плана переходного периода. Без этого попытка трансформации превращается либо в демонстрацию силы без результата, либо в катализатор хаоса.
В качестве примера долгосрочной поддержки оппозиционных сил можно привести участие Турции в сирийской гражданской войне. На протяжении многих лет Анкара формировала на севере Сирии инфраструктуру и силовую «экосистему» антиасадовского лагеря, которая в критический момент оказалась решающей. Турция выступала основным внешним покровителем протурецких оппозиционных сил, прежде всего Сирийской национальной армии (SNA), и эти силы были среди участников наступления, завершившегося падением режима. Кроме того, турецкое военное присутствие и контроль приграничных зон создавали оппозиции тыл: каналы снабжения, ротацию людей, лечение и относительно устойчивое управление территориями — то есть именно те условия, без которых вооружённое восстание часто выгорает или распадается.
Турецкое участие работало как внешнее усиление внутреннего антиасадовского движения: поддержка прокси-сил, удержание пространства для оппозиционного управления и создание возможностей для последующей консолидации победителей. А главную роль — пресловутых «сапогов на земле» — играли сами сирийские противники Асада. Тем самым они выступали как борцы против репрессивного режима, открыто опиравшегося в первую очередь на иностранную помощь России и Ирана.
Однако так бывает далеко не всегда. Довольно часто можно увидеть подмену стратегии тактикой. Эффектная операция — авиаудар, точечная ликвидация диктатора или его соратников, громкие заявления — создает ощущение действия, но не гарантирует системного результата. Стратегическое планирование требует понимания долгосрочных последствий, оценки вторичных эффектов — от миграционных волн до усиления радикальных групп — и готовности нести ответственность за постконфликтное восстановление.
Например, в 2011 году в Ливии разгорелось вооружённое восстание. Вмешательство США и европейских стран позволило переломить ход конфликта и добиться падения режима Муаммара Каддафи. Но отсутствие продуманного плана переходного периода привело к распаду государственных институтов. Сама цель — устранение лидера — была достигнута, но государство по сути дела развалилось на враждующие фракции.
Именно поэтому главный вопрос в любой операции по смене режима — не «как убрать действующую власть», а «что будет после». Если заранее не определены модель политического устройства, механизмы легитимации новой власти, баланс интересов регионов и групп, контроль над вооружёнными структурами и экономическая стабилизация, страна рискует войти в фазу затяжной нестабильности.
Особенно высоки риски в государствах со сложной этнической или конфессиональной структурой. Падение централизованной власти может запустить цепную реакцию сепаратизма, вооружённых столкновений и внешнего вмешательства соседних стран. В таких условиях смена режима становится триггером региональной дестабилизации.
История последних десятилетий подтверждает простую мысль: разрушить власть проще, чем построить новую систему. И если в момент начала операции нет ответа на вопрос о том, какую именно модель государства предполагается создать, то последствия могут оказаться значительно тяжелее, чем сама проблема, которую пытались решить.
