Производительность вместо благосостояния как цель экономической политики?

Возможно, пришло время постепенно заменять показатель ВВП как KPI экономической политики  — на рост многофакторной продуктивности (TFP), скорректированной в соответствии с последними достижениями экономической науки.

Для неэкономистов: продуктивность — то, что остается от роста ВВП, когда учитываются вклады роста факторов производства, труда и капитала. Она отражает совокупный эффект технологий и экономических институций.

Социологи давно установили, что начиная с некоторого уровня дохода показатель удовлетворения жизнью (или «счастья») перестает коррелировать с этим уровнем. Это вполне закономерно с точки зрения маржиналистского подхода в экономике: предельный эффект от роста дохода падает, и в какой-то момент доход перестает быть главным фактором, а потом и вообще теряется среди других.

Надо отметить, что это немалый уровень, примерно соответствующий среднему классу развитых стран, но пока что недостижимый для большинства человечества. Поэтому все дальнейшие рассуждения на данный момент не актуальны для абсолютного большинства стран — им по-прежнему нужно прежде всего поднять благосостояние, да и проблемы в их экономиках другие.

Когда у человека есть все необходимое для комфортной и безопасной жизни и возможность покупать разного рода удовольствия, дальнейшее повышение дохода идет на сверхпотребление — статусные товары, ценные преимущественно тем, что они поднимают престиж владельца. А «статусность», в свою очередь, формируется агрессивной рекламой, воздействующей на подсознание и эксплуатирующей человеческие слабости. Получается, что реклама, эксплуатирующая подсознательные импульсы, понуждает человека потреблять фактически ненужные ему товары и услуги — или стремиться к этому, если не хватает денег.

Такое поведение нерационально, но именно к нему и понуждает реклама, действующая на иррациональном уровне: в момент покупки покупатель, конечно, оценивает выгоды выше затрат, но это ощущение появляется преимущественно благодаря внушению через рекламу. Покупка не оправдывает своей цены, но человек редко себе в этом признается, а просто чувствует себя неудовлетворенным жизнью. И это проявляется, например, в протестном голосовании, наркомании, кризисе семьи и т. д.

Это ведет к экономически нерациональному потреблению ресурсов, в том числе невосполнимых, лишней нагрузке на экологию и т. д. С другой стороны, погоня за искусственно навязанным образом «статуса» заставляет человека больше работать — в ущерб качеству жизни, здоровью, и, что немаловажно, рождаемости. Результат: и количество работы, и потребление искусственно раздуваются — но это не улучшает реального качества жизни, потому что реальная польза, получаемая от товаров и услуг, купленных ценой избыточной работы, эту цену не оправдывает.

Однако, прямо как в том анекдоте про двух экономистов, на шару наевшихся дерьма, ВВП в результате растет — то есть, государство не заинтересовано убирать источники избыточного нерационального потребления, а, вместо этого, там, где оно приводит (или вот-вот приведет) к катастрофическим последствиям, искусственно ограничивает потребление, причем, сразу все — и рациональное, и искусственно раздутое.

Избыточная денежная эмиссия и накопление государственного долга тоже оправдываются ростом ВВП, которому они в краткосрочной перспективе способствует — каким бы нездоровым ни был рост, достигнутый такими средствами, правительства берут на флаг именно его, оставляя потомкам разбираться с долгосрочными последствиями.

Как говорил Кейнс, «в долгосрочной перспективе мы все мертвы» — и был по-своему прав: люди его поколения не дожили до эпохи отрицательных реальных процентных ставок и тем более до того мегакризиса, который почти наверняка за нею последует. Но фокус на росте ВВП не позволяет правительствам развитых стран принимать превентивные меры, чтобы его смягчить или предотвратить.

Левые экономисты предлагают разнообразные рецепты исправления недостатков ВВП. Обычно они сводятся либо к вычитанию дополнительных затрат, таких как добыча невозобновляемых ресурсов или «ущерб для экологии»; либо к разбавлению ВВП другими, чисто «гуманитарными» показателями в индексах вроде «человеческого развития» или даже «счастья». Эти попытки не лишены логики (во всяком случае в смысле учета расходов), но вызывают заслуженную критику, на которой здесь нет особого смысла останавливаться.

Потому что они не затрагивают описанных выше системных недостатков ВВП. 

Вместо благосостояния — производительность

Другое дело, если поставить во главу угла производительность, которая по крайней мере в развитых странах объясняет львиную долю роста ВВП, во всяком случае вне периодов инвестиционных бумов, когда ВВП растет еще быстрее, чем производительность. Это самая здоровая часть роста — за счет инноваций, лучшего распределения ресурсов, лучшего управления, и т. д., за минусом механического прироста вклада труда и капитала, по-прежнему актуальных для развивающихся стран, но не для тех, кто близок к технологическому фронтиру. Показатель TFP сильнее связан с качеством институтов и другими факторами, непосредственно подвластными правительству, хотя и не всегда в краткосрочной перспективе.

Рост производительности означает, что человек может получить больше благ при том же количестве затрат труда и капитала либо уменьшить затраты труда и получить тот же результат. Именно это большинство людей и будут делать, если вдобавок резко ограничить рекламу, во всяком случае строго запретив (наравне с прямым обманом потребителей — потому что это с точки зрения рациональности одно и то же) любые приемы, эксплуатирующие подсознательные и иные нерациональные мотивы.  При такой постановке целей у государства не будет причин откладывать этот запрет.

Также исчезнет мнимая «польза» для ВВП от «виртуальных»  (на самом деле — паразитических) товаров типа основной части деривативов, криптовалют и прочих предметов спекуляции, не имеющих другой ценности, кроме тезаврационной: сами по себе эти товары не учитываются в выпуске, кроме крипты, но вся раздутая индустрия их обслуживания дает немалый вклад без всякой пользы. Это само по себе не значит, что они исчезнут как таковые: нужно еще и убрать породившую их избыточную денежную эмиссию. Но ее тоже станет труднее оправдывать, она не повышает производительность, а влияет только на ВВП.

Рост многофакторной производительности означает также бóльшую отдачу на капитал — что очень хорошо для реанимации накопительных пенсионных систем через установление стойких положительных ставок.

С политической точки зрения, это, конечно, выглядит непривычно: избиратели привыкли гнаться за благосостоянием и им измерять успех. Такая постановка вопроса работала всегда раньше, и до сих пор работает (и долго еще будет работать) в развивающихся странах. Но в развитых она, на самом деле, уже в значительной степени утратила свою актуальность, как описано выше, потому что благосостояние перестало быть синонимом благополучия.

Поэтому вполне можно предложить избирателю альтернативу: «Вы сами и ваши сбережения будут работать с большей отдачей».

Возможные проблемы

Плохо, конечно, что мерить производительность труднее, чем ВВП, и она больше подвержена статистически манипуляциям. Принципиально здесь все довольно просто: из прироста ВВП вычитаются приросты капитала и труда с коэффициентами, определенными на основании анализа серии предшествующих лет и рядом корректировок. Конечно, это усложняет расчет, зато боле сложный показатель труднее «надувать» той же монетарной политикой или протекционизмом.

Есть также проблемы с ошибками измерения, но для нынешних статистических систем это преодолимый вызов.

Наверное, переход на этот показатель потребует жесткой децентрализации и аудита статистических ведомств, возможно — с передачей оценки независимым институтам, чтобы избежать манипуляций.

Главная проблема предлагаемого подхода — это связь продуктивности с размером фирмы. Бóльшие фирмы часто продуктивнее за счет эффекта масштаба, а временами — и рыночной власти, позволяющей поддерживать завышенные цены. Получается, что в краткосрочной перспективе консолидация отраслей повышает продуктивность, по крайней мере на бумаге. Но в отсутствие меньших по размеру конкурентов большие компании склонны почивать на лаврах, уделяя меньше внимания инновациям, допуская повышение непроизводительных расходов и компенсируя это все монопольной рентой — так что в долгосрочном плане производительность страдает вместе с благосостоянием. Не говоря уже о «созидательном разрушении», среднем классе, социальной мобильности и прочих факторах адаптивности.

Как и во многих других случаях, краткосрочная экономическая политика, способствующая концентрации, противоречит долгосрочным целям. К сожалению, как мы знаем, правительства в такой ситуации часто выбирают первое в ущерб второму.

В классическом случае ВВП и монетарной политики проблему частично решила независимость центробанков — но, увы, только отчасти. А здесь ситуация сложнее, потому что выделить отдельную политику конкуренции невозможно, это результат наложения многих связанных между собой действий, не только манипуляций основной ставкой и резервными требованиями. Можно было бы, наверное, дополнить производительность какими-нибудь индикаторами вроде отраслевой концентрации или средней наценки, но они сами по себе далеко не однозначны: консолидация отраслей может быть полезна, а высокая наценка свойственна в том числе инновационным товарам и услугам.  Скорее всего, с методологической точки зрения эта проблема решается коррекцией TFP на эффект экономической концентрации, который уже отрабатывается в современной литературе, посвященной продуктивности.

Еще вопрос, который пока остается без ответа: как на макроуровне отличить добровольное сокращение рабочих часов ради семьи и саморазвития от эффекта массовых сокращений? И то, и другое уменьшают вклад труда в ВВП одинаковым образом (при прочих равных растет остаток — производительность), но в первом случае речь идет о добровольных решениях людей, которые получили возможность делать так, как им лучше; а во втором — о личных трагедиях. Для современных систем Big Data и это решаемый вызов: добровольный отказ от избыточных часов не сопровождается ростом обращений за пособиями, в отличие от трагедии вынужденной безработицы.

И, наконец, гонка вооружений, для которой имеет значение именно объем ВВП, от которой приходится «отрезать» часть на военные расходы, а не то, каким образом этот объем был достигнут. Но с учетом преобладающего вклада многофакторной производительности в рост ВВП еще неизвестно, какая политика окажется успешнее в долгосрочном плане: ориентированная на рост ВВП непосредственно (со всеми разобранными выше издержками) или способствующая ему непрямо, через рост TFP.

Как особенно ярко показала оборона Украины от российской агрессии, в гонке вооружений важен не голый «вал» (даже с учетом помощи партнеров Украина тратит на военные расходы существенно меньше, чем Россия), но технологический уровень.

Возможно, даже почти наверняка, это не все предостережения, которые необходимо учесть: всякая новая идея, тем более настолько радикальная требует серьезной дискуссии. Но дело того стоит: без реформы KPI для экономической политики правительства все больше будут заинтересованы в накачке экономики пустыми деньгами, а также в том, чтобы компании скармливали потребителям ненужные товары и услуги («дерьмо» из процитированного выше анекдота), расходуя на них невосполнимые ресурсы; а потребители из кожи вон лезли чтобы их купить — в ущерб простому человеческому счастью и демографии.

Ни к чему хорошему это не приведет.