Дерьмофикация, или Как мир погрузился в бесчестие

Термин enshittification был придуман писателем-фантастом и социальным философом Кори Доктороу в 2022 г. (и стал «словом года» в 2024-м) для описания деградации цифровых платформ в их жизненном цикле.

По его схеме, вначале техноплатформы сосредоточиваются на учете мнений пользователей для быстрого создания огромной аудитории, но затем переключаются на эксплуатацию этой же самой аудитории —  чтобы ободрать рекламодателей: собранные у пользователей данные позволяют бомбардировать их же самих очень точно нацеленной и оттого максимально дорогой рекламой; все это делается, как и положено в бизнесе, для увеличения прибыли, то есть в интересах акционеров.

После того как лопнул пузырь доткомов в начале 2000-х годов, техноплатформы быстро образовали олигополию, которая эксплуатирует стремление венчурного капитала к сверхбыстрому росту за счет долгосрочной устойчивости. Это ведет к деградации сервисов, что пользователи ощущают каждый день на себе: к примеру, некогда эффективная поисковая выдача Amazon теперь завалена рекламным мусором, который скрывает нужные товары; а непрозрачные алгоритмы Facebook заслужили дурную славу за умение подсунуть сорный контент и за эксплуатацию едва явленного интереса пользователя.

Вполне можно говорить о системном упадке в технологических экосистемах: фиксируется эрозия конфиденциальности, монополизация положения платформ (и антимонопольные баталии с государственными органами в этом не очень помогают), стагнация инноваций — но не только там упадок; деградация синхронно идет и в других сферах человеческой деятельности.

Дерьмофикация органично вписывается в глобальные явления, например:

• финансовый кризис 2008 года, который разжег экономическое недовольство, ставшее основой популистских атак;
• упадок американской политики при Трампе, превратившем госуправление в самовозвеличивающий монолог;
• упадок мировых религий, который привел к появлению техноинтеллектуального подтекста псевдоидеологий, подобных «темному просвещению», рационализирующих дрейф в сторону жесткой иерархии и авторитаризма.

Все это приводит к сильным изменениям в международной политике — от европейского национализма до автократических альянсов, что требует противодействия и реформ для восстановления справедливости и честности как в технологической сфере, так и в реальной политике. Но у аудитории техноплатформ нет ни сил, ни возможностей реально что-то изменить — ни в их работе путем бойкотов, ни в публичной политике через выборы.

Бенефициары и спонсоры

У дерьмофикации есть выгодоприобретатели, и хотя они не всегда действуют согласованно, не образуют единого центра управления, их интересы сходятся: размывание нормы, разрушение доверия и обесценивание институциональных различий создают для них благоприятную среду. В хаосе, цинизме и постоянной информационной перегрузке исчезает сама возможность различать правду и ложь, агрессию и защиту, преступление и «не все так однозначно». Водораздел теперь проходит не между «добром и злом», а между режимами, заинтересованными в поддержании сложных, проверяемых голосованиями систем, и спонсорами дерьмофикации — режимами, которым выгоден распад этих сложностей.

Первый и наиболее очевидный слой — авторитарные режимы, для которых деградация мирового порядка стала осознанной внешнеполитической стратегией. Их задача — не убедить, а загрязнить, не доказать правоту, а лишить других морального и понятийного превосходства.

Так действует РФ, системно инвестируя в дезинформацию, политический цинизм, подрыв доверия к выборам, судам, международному праву. Ключевая цель — сделать саму идею нормы смешной, наивной или «лицемерной»: если все одинаково лгут, воруют и манипулируют — различия между демократией и автократией исчезает.

Иными методами действует Китай, предпочитая не хаотическую деструкцию, а нормализацию альтернативных стандартов — от «цифрового суверенитета» до «особого пути развития», где контроль и цензура подаются как рациональная эффективность. Эти модели не всегда экспортируются напрямую, но они подтачивают универсализм и поддерживают фрагментацию мирового порядка.

Второй слой — гибридные и популистские режимы, которые поняли, что деградация выступает не стратегией, а инструментом удержания власти, что им электорально и политически выгодно. В этих системах разрушение экспертности, постоянные скандалы, информационный шум и моральная эклектика позволяют обходить ответственность, переводить любые провалы в «борьбу нарративов» и мобилизовать сторонников через ощущение осаждённой крепости. В Европе это Венгрия со Словакией, Сербия, и, возможно, Чехия.

Отдельный важный слой — негосударственные акторы, существующие за счет насилия и перманентной деградации порядка, например, террористические и парамилитарные структуры, которые не заинтересованы ни в стабильности, ни в предсказуемости, поскольку их капиталом является хаос. Те же «Хамас» или «Хезболла» не просто используют информационный шум — они его создают и живут в нем, превращая трагедию, ложь или провокацию в инструмент легитимации насилия. Они — не побочный эффект дерьмофикации, а ее активные спонсораы: размывание границ между террором и «сопротивлением», между агрессией и «контекстом» работает на них.

Наконец, существуют государства, где дерьмофикация становится формой существования режима. Это не глобальные игроки, но они стабильно подпитывают общий фон распада — через коррупцию, клиентелизм, милитаризацию политики и экспорт кризисов. В Латинской Америке это Венесуэла (и вывоз Мадуро в США не уничтожил чавизм), где разрушение институтов, экономики и правовой системы сопровождается постоянной риторикой внешней враждебности и заговора, превращая внутренний коллапс в идеологический продукт. Аналогичные процессы наблюдаются в нескольких африканских государствах (Мали, Конго, ЦАР), где слабость институтов компенсируется силой мифологии, а политическое выживание обеспечивается через перманентный кризис. Неудивительно, что это в основном клиентела РФ и Китая.

Важно подчеркнуть: речь идет не о скоординированном заговоре, а о совпадении интересов. Перечисленные акторы не обязательно действуют сообща, но одинаково выигрывают от «нового» миропорядка, в котором правда неотличима от лжи, преступление маскируется под «альтернативную интерпретацию», мораль объявляется относительной, а право — инструментом сильного.

Деградация политики после кризиса 2008 года

Именно финансовый кризис 2008 года вызвал глобальный переток дерьмофикации за пределы технологической сферы: меры жесткой экономии и растущее неравенство породили антиэлитный популизм, подрывавший доверие к институтам. В Европе это обеспечило подъем крайне правых (AfD,  Rassemblement national, Geert Vilders), в США проложило Трампу путь к победе. Экономическое недовольство перерастало в культурные войны, соцсети и техноплатформы раздували конфликт, не трудясь фильтровать дезинформацию, то и другое ускорило эрозию демократий. Эта причинно-следственная связь очевидна: алгоритмы ставят во главу угла не правду, а вовлеченность пользователей, создают информационные пузыри и фанатически преданные аудитории, продвигают популистских деятелей, обошедших традиционные СМИ через Twitter, что напрямую связывает деградацию цифровых платформ с политической поляризацией и вмешательством алгоритмов соцсетей в выборы и формирование повестки дня.

Упадок веры

Дерьмофикация затрагивает не только технологии и политику, но и пространства, где прежде сохранялась дисциплина смысла, например, религиозные институты. Когда религия перестает быть источником меры, она становится частью того самого шума, в котором исчезают нормы — и где «право на бесчестие» начинает выглядеть не злом, а стилем эпохи.

В христианстве, иудаизме и исламе нарастают схожие структурные проблемы: религия перестает быть языком ответственности и внутренней работы и превращается в язык племенной идентичности, мобилизации и взаимного проклятия. Там, где вера должна удерживать человека от соблазна простых объяснений, она используется как фабрика лозунгов, превращаясь в средневековый институт зомбирования и оболванивания. Механизм поразительно похож на цикл деградации техплатформ, описанный Доктороу:

• сначала религиозная среда вынужденно адаптируется к рынку внимания — к медийности, клиповости, «продаваемым» эмоциям, то есть, «тиктокизируется»;
• затем в неё проникают политические предприниматели (МАГА, Turning Point), которые превращают религиозную символику в инструмент лояльности: «свои» получают моральную индульгенцию заранее, «чужие» объявляются не просто оппонентами, а носителями зла;
• и религиозная сфера, вместо того чтобы быть уздой для сдерживания страстей, становится еще одним дравйером поляризации — а это и есть признак социальной деградации: размываются границы между священным и агитационным, между праведностью и ангажированностью.

Деградация религий синхронизируется с внешней политикой и войнами: сакральный язык начинает обслуживать геополитические интересы, а конфликты и войны получают «метафизический» блеск, который делает компромисс невозможным. Поднимаются псевдоидеологии и псевдорелигии.

«Темное просвещение»: теория недоучек

В США дрейф от религии и поворот вправо оформлены концепцией «темного просвещения» — неореакционной идеологией, разработанной Кертисом Ярвином, философом Ником Лэндом и аналитиком Н. С. Лайонзом. Они отвергают демократическое равенство в пользу иерархического, технократического правления — представляя лидеров бизнеса как корпоратократов «лоскутных оболочек» (мы об этом писали здесь).

Это прямое повторение диалога Верховенского и Ставрогина, и подобная «философия» может быть напрямую отнесена к дерьмофикации политических стратегий. Лидеры Кремниевой долины, например Питер Тиль, финансировавший проекты Ярвина, внедряют такие антиидеи в политические круги, влияя на формирование взглядов Джей Ди Вэнса и Илона Маска. Тиль разрушает либеральные нарративы и продвигает «выход» из демократии в сторону авторитарной эффективности, ускоряя «обесценивание» популизма, представляя его как прелюдию к господству элиты, маркирует преимущества меритократии перед демократией (названной дерьмократией, совсем в духе дискуссий 1990-х годов в России), где прогресс уступает место архаичным структурам власти. Однако пока масштабы влияния этих нарративов остаются нишевыми, и в политике носят скорее риторический, чем структурный характер: они проникли на периферию Республиканской партии, но не доминируют, и имеют ограниченное распространение в мейнстриме, несмотря на поддержку со стороны технологической элиты. Но есть «фактор Трампа».

All That Jazz

Аккуратно сложенные и пропаренные трусы Меланьи, в которых рылись сотрудники ФБР, о чем в деталях поведал Трамп — наиболее полное отражение того, что реально происходит сегодня в американской политике: разворачивается процесс «забвения», когда первоначальные популистские обещания превращаются в эгоистический треп. Краткосрочная выгода теперь котируется выше альянсов, а реальной политикой называется заливание эфиров чепухой и разговоры о себе любимом.

Принцип «Америка прежде всего», обоснованный в «Проекте 2025», эксплуатирует общественные страхи, а затем извлекает из общества лояльность для выгоды элиты, подрывая институциональную целостность в постоянной смене повестки дня и неразберихи. Дезинформация, распространяемая техноплатформами, продвигает безумные политические решения и торговые войны (это и есть enshittification), а социальные сети усиливают экономическое недовольство и превращают его в голоса «за изоляционизм». Трамп бестрепетно отправляет современную американскую политику в цирк.

Он в конце 2025 года вернулся к своей идее захвата Гренландии, назначив спецпосланника, и представил это как императив безопасности США, игнорируя суверенитет Дании. Аналогичным образом, предложения о поглощении Канады в качестве 51-го штата или захвате Панамского канала перекликаются с его имперскими прихотями, отталкивая союзников и отвлекая от реальных мировых проблем, а одновременно принижая важность осуждения разбойничьего захвата Крыма Путиным в 2014 году и нынешней полномасштабной войны в Украине. Инициативы по присвоению линкорам его имени в момент споров о бюджете обороны демонстрируют, как госуправление превращается в балаган: приоритет отдается хайпу, а не содержательной стратегии. Все это делает американскую политику опасным развлечением, подрывает демократические ценности и процедуры, приводит к власти еще более безответственных популистов (например, Мамдани) и венчает короной короля дерьмофикации, по ошибке избранного президентом великой страны.

Мировой тренд: популизм

«Мир устал от политиков, которых демократия превратила в политиканов», —  констатировал еще в конце XIX века Бенджамин Дизраэли. Во всем мире, от Венгрии Орбана до Бразилии и Болсонару, и Лулы пришедшие к власти демократическим путем лидеры целенаправленно ослабляют роль судебной системы и качественных СМИ (а в случае Трампа уничтожая их или ставя под контроль), одновременно сближаясь с заправскими автократами навроде Путина, Си и Эрдогана. И называется все это безобразие почему-то — популизм, или триумф политиканов по Дизраэли.

Мы же назовем это настоящим именем — дерьмофикацией. Особенно показательна деградация риторики РФ: тональность заявления российских «политиков» и «дипломатов» давно свидетельствует, что лавровы, захаровы, карагановы и прочие медведевы с володиными просто сорвались с цепи, провозглашают отказ от каких-либо нормативов и стандартов, предлагают заголиться и «наконец, ничего не стыдиться», реализуя свое «право на бесчестие», деградацию и площадную матерщину. Именно так традиционные ценности компромисса и политики, основанной на фактах, уступают место трайбализму, где лидеры поливают ложью противников, ускоряя архаизацию и подрывая моральные устои демократий, создавая мир постоянного возмущения и ложных нарративов вместо решения реальных проблем.

Не зря глумился Ставрогин: «Все к нам прибегут, ни одного там не останется».

Деградация как единственная перспектива

Дальнейшая дерьмофикация техноплатформ пока сдерживается негативной реакцией пользователей, как это видно на примере бойкотов против злоупотреблений данными Facebook, приведших к реформам в политике конфиденциальности. Уточняются этические принципы проектирования, направляющие UX, чтобы избежать «темных паттернов» и вводятся регуляторные меры, такие как Законы ЕС о цифровых услугах (DSA), и цифровых рынках (DMA), направленные на борьбу с манипулятивными интерфейсами.

В США антимонопольные иски против крупных технологических компаний ограничивают могущество техплатформ, в то время как общественные движения выступают за прозрачность алгоритмов для смягчения нарастающей политической токсичности соцсетей.

Увы, но эти тенденции не останавливают проникновения социальной деградации в критически важные области человеческой деятельности, способствуют приходу популизма и его «янь» —  «нового лица» тоталитаризма, который, по меткому определению историка Дмитрия Шушарина, есть «атавистическая перверсия демократии».

Дерьмофикация символизирует восходящую «власть бобка», описанную Достоевским в «Бесах», и она выходит за рамки технологий, создавая мир, где эксплуатация ресурсов (и природных, и эмоциональных) ставится выше справедливости. Значит, нам и дальше придется прозябать в дерьмофицированной демократии.

Такая, выходит, судьба.